Предыдущая главаСледующая глава

Елизавета Петровна

Е                
                
                
лизавета озаботилась самыми первыми царскими хлопотами. Это, когда тебе все ново, непривычно, приятно. Хоть и знаком дворцовый обиход, и не раз к себе примерялся, а всё-таки можно было и мимо проскочить. И от этого сладко стонет под лопаткой.
          
Среди первоочередных забот числились:

    1. Отправка брауншвейгских гостей восвояси - в немецкое их отечество - с честью и содержанием за наш счет.

    2. Приглашение герцога Голштинского Петра - внука Петра Великого - в качестве наследника престола, хотя пока и не православного (Елизавета то ли отчаялась родить, то ли торопилась сблокировать претензии Брауншвейга и прочих).

    3. Перестановки в правительстве. Лидером становился Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, срочно размораживаемый после ссылки.

    4. Раздача пряников.

    5. Следствие, суды, ссылки и прочее - по традиции.

         Сразу и приступили. Брауншвейгскую команду решено было пока придержать в России, чтобы она в Европе не помешала возвращению Петра Голштинского. Эта задержка превратилась потом в жуткую, многолетнюю драму в стиле Дюма.
          
Бестужеву и всем хорошим людям, пострадавшим от немцев, вернули ордена, деревни, восстановили трудовой стаж с 1740 года.
          
Плохих людей, напротив, стали судить. Им шили русофобию, карьерную и наградную дискриминацию русских, излишнее усердие в прошлой службе. Такие ужасные преступления, сами понимаете, достойны примерного наказания. Новые заседатели очень дружно приговорили Остермана к колесованию, Миниха - к четвертованию, Головкина, Менгдена, Левенвольда и Тимирязева - как невольных исполнителей - к простому отсечению головы.
          
17 января 1742 года во всех питерских переулках ударили барабаны и было объявлено, что назавтра состоится величественное представление - казнь государственных преступников.
          
18-го утром на Васильевском острове перед зданием Коллегий на лужайке возвышался эшафот. Астраханский полк окружал его плотным квадратом, чтобы толпа разгоряченных болельщиков не прорвалась на арену. В 10-00 под бой курантов ходячих врагов народа вывели на всеобщее обозрение, больного Остермана везли на позорной, в одну лошадь упряжке. Остерману первому зачитали смерть, положили его на плаху. Один солдат оттягивал волосы, другой медленно, под дробь вытаскивал из мешка топор. Когда топор был готов, секретарь снова полез в свой портфель и объявил, что вот-де, Андрей Иваныч, тут еще какая-то бумажка завалялась, ну-ка посмотрим, посмотрим. Ух, ты! "Матушка императрица и Бог даруют тебе жизнь!".
          
Обомлевшего Остермана снесли в кресло, откуда он парализованно наблюдал дальнейшее действие. Всем прочим зачитали их жуткие вины, не выводя на эшафот. Враги, почуявшие закон жанра, уже как-то нагловато слушали обвинения, приговоры и помилования.
          
Но мы-то, мы! - народ православный, наивный, жаждущий зрелищ непосредственно после водки - в ущерб хлебу, как же мы? Хорош театр, в котором Отелло вдруг не душит Дездемону! Этого мы так оставить не могли. Кто-то закричал, что нас обманули, приглашали на казнь, а опять вывернули в пользу гадов! Толпа зашевелилась, стала толкаться, лезть к осужденным. Пришлось астраханцам взять ружья наперевес, а кое-кому и зубы высадить прикладами.
          
Елизавета вообще пренебрегла народными чаяниями. В ее царствование были почти прекращены пытки подследственных, введен мораторий на смертную казнь, то есть, к ней приговаривали, но исполнять приговор не дерзали. Прямо, как сейчас. Еще Елизавета притормозила высылку всех немцев, восстановила на службе заграничных инженеров, которых народ желал извести или изгнать вон.
          
Взамен кровавых зрелищ нужно было предложить что-нибудь доброе, и Елизавета поспешила в Москву на коронацию. 28 февраля 1742 года в пять часов утра московских обывателей разбудила пальба девяти орудий и благовест большого Ивановского колокола. Елизавета въезжала в Кремль по Тверской-Ямской - с колокольчиком.

          
- В порядке, мало изменившемся до наших времен, - объявил Историк.
          
-
И до наших тоже, - заверил я.
          
Собственно коронация была назначена на 25 апреля. Опять потратили деньги на позолоту фанерных арок, раздали ордена, звания, чины. После коронации двор до конца года оставался в Москве. Здесь же 7 ноября было объявлено о назначении наследником престола племянника императрицы, Петра Федоровича.
          
В середине 1743 года русская армия захватила Финляндию у обманутых шведов, которые так надеялись на Елизавету, так хотели возвести ее на трон, так убивались, что она взошла на него без посторонней помощи.
          
Молодая императрица занялась экономикой и согласилась на приватизацию казенных заводов. Но по прошествию времени был сделан печальный вывод, что частные владельцы качеством продукции пренебрегают, кирпич у них выходит трухлявый, а черепица - ломкая. Раз за разом пытались отдать важные промыслы в "хозяйские руки", - как у людей, но ничего хорошего не получалось, - частные деньги разворовывались пуще казенных, - Россия, господа!
          
Со свободой предпринимательства покончили установлением сенатского надзора, а свободой слова занялся Синод. Было запрещено ввозить, печатать, распространять что-либо на русском языке без одобрения церковной цензуры. Не возражала церковь и против отрезания языков, ибо не только письменным и печатным путем распространяется у нас вольнодумие.
          
Вольнодумие при Елизавете обычно выражалось мнением о неправильном воцарения "незаконнорожденной дщери Петровой" в ущерб вполне законному Ване Брауншвейгскому или старой бабке Евдокии Лопухиной, нелюбимой, но живучей первой жене Петра. От этих напастей приходилось предохраняться, и отставной император Ваня стал окончательно невыездным.
          
1744 год императрица решила прожить в Москве. Старая столица встретила хозяйку очевидным бардаком. Кроме обыкновенного чиновного и делового воровства, в Москве буйно расцветал бандитизм. Рабочих рук не хватало, зато в массовых драках принимало участие огромное количество вполне трудоспособного народа. Полицейских сил для умиротворения граждан недоставало. "Всего чаще заводчиками беспорядков, виновниками преступлений являлись люди из войска: сила, даваемая оружием, вела грубых людей к тому, чтоб пользоваться этой силой против безоружных сограждан", - это Историк так сокрушается. Команды из гвардии и простых полков уходили в самоволку, вламывались в квартиры обывателей, грабили подчистую, убивали женщин-домоседок. В беспричинном ослеплении москвичи толпами сталкивались в кулачных боях, - не потешных святочных, а смертных, с дрынами и камнями. На окраинах Империи и вовсе было не пройти, не проехать, - на всех дорогах и реках бандиты в очередь стояли за купцами, путниками, зеваками. Сенат вынужден был учинить тайный розыск. В воровские малины, в тайные углы к бандитским котлам проник первый знаменитый русский сыщик и провокатор Ванька Каин. Его доносы помогли правительству хоть сколько-нибудь стабилизировать обстановку. К этой достойной личности мы еще обратимся позже.
          
Была у Елизаветы и еще одна, главная забота - устройство дел престола. Брауншвейгский дом - как и все запретное на Руси - манил и соблазнял мечтателей. Причем, Анна Леопольдовна, Антон и, тем более, Ваня, никаких интриг сами не затевали, но являлись возбуждающей приманкой для любителей стратегических игр. Нужно было женить герцога Петра, чтобы он поскорей кого-нибудь родил и обозначил династическую ветвь.
          
Советники императрицы были такого же мнения и стали предлагать невест. Бестужев продвигал саксонскую принцессу Марианну. Польская королевна, дочь Августа III была выгодной парой, - она содействовала соединению России и Польши. Это испугало тайных почитателей франко-прусского союза, и они поспешили найти другой вариант. На прусской службе пребывал принц Ангальт-цербстский, его жена, Елизавета Голштинская - родственница молодого Петра - была одновременно сестрой наследника шведского престола. И у этой международной пары имелась дочь София-Августа-Фредерика. В пользу Софии Лесток и воспитатель Петра Брюммер пытались подогнать правило Вассиана Топоркова: "Надобно избрать такую, для которой бы брак был подлинным счастьем". Вот, дураки! Давно известно, что фигурант, поднятый из грязи, рвет и мечет во столько раз сильнее благородного, во сколько раз его детские игрушки - если они вообще были - дешевле радиоуправляемых вездеходов и порнографических кукол богатого наследника. Элементарная математика!
          
Ну, и еще был неубиенный козырь: протестантка София куда проще перековывалась в православие, чем прожженная католичка Марианна. Тут уж и хладный призрак венценосной утопленницы Марианны Мнишек мерещился самым впечатлительным.
          
Елизавета согласилась с советом своего врача и тотчас послала бедной принцессе 10000 подъемных золотом. Маме невесты перегнали мелкий вексель на сборы, папе, вражескому офицеру приезжать было не велено. Принцессе рекомендовалось выехать немедленно, взять только два-три платья - а у нее их больше и не было - нового ничего не шить. Но мебель советовали прихватить, ибо в России посидеть со вкусом совершенно не на чем. Сватья экспедиция стремительно сорвалась в Россию: приглашение императрицы прозвучало в середине декабря 1743 года, а 3 февраля 1744 года запыхавшиеся лошади уже приволокли сани Софии в Питер. Через 6 дней невеста была доставлена в Москву - реактивная по тем временам поездка. Жених при этом ничего не знал, его за хлопотами забыли известить. Встреча получилась теплой и сентиментальной.
          
К 14-летней невесте приставили трех учителей - греческой веры, русского языка и танцев. Девочка так серьезно взялась за изучение великого и могучего, что чуть-было не погибла в неравной схватке. Она выскакивала ночами из постели и перечитывала русские конспекты, а в бок ее в это время бил русский сквозняк. Получилось воспаление легких с огромным нарывом между ребрами. Месяц постельного бреда был пережит только благодаря Лестоку. Немецкая мамаша пыталась привести к принцессе своего лютеранского пастора, но София отрезала: "Это зачем?" и позвала Стефана Теодорского - учителя православия. Императрица умилилась и обняла больную, как родную дочь.
          
Болезнь с божьей помощью отступила, но интрига продолжалась. Французская партия Лестока торжествовала рано. Оплеванный вице-канцлер Бестужев сумел перехватить письма посла Шетарди - активного франко-прусского партийца - и более того - расшифровать их с помощью академика Гольдбаха. Поэтому, когда ему пришлось оправдываться по лестоковским доносам, он выметнул перед императрицей расшифровку, где между прочим карикатурно описывалась сама Елизавета: и думать-то она не любит - держит для этого дураков-министров, и деньги экономит на войне, чтобы просаживать их на кутежи, и туалеты любит переменять по пять раз на дню, и любви предается налево и направо, и главный кайф для нее - блистать во дворце среди лакейства.
          
Что ожидал автор сих строк (не я, - чур меня! - Шетарди)? Голова у него закачалась, как цинготный зуб. Но обошлось высылкой.
          
На невесту Лесток наорал с досады, чтобы паковала чемоданы, но Елизавета на нее не рассердилась. 28 июня 1744 года состоялось миропомазанье Екатерины Алексеевны - так окрестили Софию-Августу-Фредерику. Об этом написали Петербургские Ведомости, - век-то был уже почти просвещенный!
          
На другой день праздновались именины великого князя, и в качестве подарка ему обручили новокрещеную великую княжну. Был пир, но немецкую сваху, королеву-мать, усадили за общий стол. Потом обрученные съездили в Киев - к истокам.
          
Осенью наследник заболел, у него обнаружилась оспа, и все думали, что этот Петр последует за предыдущим. Но царевич выздоровел, 10 февраля 1745 года ему исполнилось 16 лет, и его стали готовить к свадьбе. Готовили полгода. Свадьба состоялась 21 августа и праздновалась с необыкновенной пышностью 10 дней. После свадьбы Елизавета отделалась наконец от немецкой свахи. Принцессу цербстскую отправили домой, наградив 50000 рублей и двумя сундуками китайских тряпок.
          
Конец года прошел в дипломатической работе. Елизавета умело маневрировала и уклонялась от участия в европейских войнах, куда ее норовили втянуть англичане, немцы, шведы.
          
Новый 1746 год начался нехорошо. Январь отгуляли на славу, но февраль начался опасной болезнью наследника, - опять думали, что помрет. От переживаний Елизавета тоже разболелась, пришлось пустить ей кровь. В марте получили известие о смерти Анны Леопольдовны, которая была заточена с семейством на берегу Белого моря. В ссылке Анну разлучили с Юлией Менгден, успевавшей полюбить и принца Антона и саму Анну, так что у супругов появилось больше возможностей для общения друг с другом. Анна повадилась рожать каждый год, причем - опасных для престола мальчиков.19 марта 1745 года родился Петр Антонович, в марте 1746 года - Алексей Антонович. Тут Анна и скончалась. Похоронили ее в Питере, в Александро-Невской Лавре. Несчастное семейство еще 10 лет бесилось в Холмогорах, душой компании стала Бина Менгден, сестра бывшей фаворитки. В 1756 году принца Иоанна перевели в Шлиссельбург, здесь ему была уготована участь пожизненного узника, но без железной маски.
          
Однако, не будем отвлекаться. В декабре 1747 года Елизавета собралась воевать. На помощь "морским державам" был отправлен 30-тысячный корпус, в стране стали пересчитывать и подтягивать финансовые ресурсы, набирать рекрутов.
          
Был добит последний герой былых времен - Лесток, много о себе понимавший и грубо нарушавший правило Топоркова. Лестока арестовали за связь с прусскими и шведскими агентами, получаемый от них "пенсион", интриги против союзников России. Бестужев воссиял, российская дипломатия теперь стала воистину русской. И чуть было не начался имперский период правления Елизаветы. Но повоевать не удалось. В Европе все до поры перемирились.
          
Неожиданный мир резко поворотил оглоблю царской кареты и, вместо военной, породил просветительскую эпоху, столь редкую и странную на Руси. Все началось во Франции. Там много писали и печатали, появилась светская литература, книга попала в массы. В Европе вошло в моду читать, обсуждать литературные похождения могучих кавалеров и азартных дам. Немцы крепились, но недолго. Французская литература хлынула в Германию, там стали изучать интересный язык, немецкие шрифтштеллеры тоже застрочили неустанно. Историк, извиняясь, заметил, что России эти вольности были не в указ, в самодержавной стране многое "зависело от характера царствующего лица". Так что вольнодумные безобразия проникли к нам не из просветительского куража Петра, а в силу безделия его незамужней дочери. Очередное правление женское смягчило нравы, и петровские установления, бережно подтверждаемые наследницей преобразователя, обрели человеческое лицо. За ношение бороды взыскивали не слишком строго, смертные казни в исполнение не приводились, следственные истязания уменьшились, мужикам и бабам запретили вместе в баньке париться, так что прогресс нравственности был налицо. В январе 1745 года в прессе объявили об открытии на Морской в Питере кукольного театра, причем наши постановщики сразу дерзнули на сериал. Комедийная программа с куклами выходила по понедельникам, средам и пятницам и имела сквозной сюжет. Летом в Москве и Петербурге открылись театры "немецкой комедии", также гнавшие мыло с продолжением.
          
Среди сомнительных культурных достижений елисаветинской эпохи Историк выставляет деятельность "первого русского сыщика" Ваньки Каина. Каин был крепостным и вором с детства. Сошелся с рецидивистами, обокрал хозяина, сбежал на волю. Переодевшись в ворованную рясу, пробрался под Каменный мост, где в те годы обретался крупный воровской клубок. Наутро воришку повязали, вернули хозяину, посадили на одну цепь с дворовым медведем, не кормили и периодически секли. Каин закричал "государево слово и дело" проходившему патрулю и наврал с три короба на строгого хозяина. Возникло следствие, действительно сшилось дело, и Ваньку в благодарность за донос выпустили под мост. Каин стал совершенствоваться в воровстве, шуровал в Москве, обирал армянских купцов на Макарьевской ярмарке под Нижним, был принят в большую шайку атамана Зори. Бандиты ограбили винный завод, захватили корабль, заняли село - отдохнуть. Для пребывания на Москве в цивилизованном, "смирном образе" бандиты послали Каина поискать там квартиру. Но Иван по дороге ссучился. Что уж ему пришло в голову, неизвестно, но он явился в Сыскной приказ и подал повинную в своих прежних делах. В повинной предлагалось схватить товарищей Ивана - 32 человека по списку. Каин получил конвой из 14 солдат и подьячего, и в одну ночь похватал доверчивых подельников. Ванька приобрел официальный статус - "доноситель Иван Каин" и за два года сдал 298 воров.
          
Так Ваня стал культурным человеком, видным, хоть и тайным общественным деятелем. Захотелось ему дом завести, семью, хозяйство. Присмотрел он себе вдовушку. Сделал ей формальное предложение. Но честная вдова уперлась. Западло ей было за ссученного выходить, совестно перед честными соседями - карманниками и проститутками. Тогда Ваня уговорил ее по-своему. Настучал он на вдову по мелкому делу, арестовал ее, сам же взял на поруки и отконвоировал под венец. Теперь у Вани был дом - полная чаша. Наполнялся сей сосуд по схеме ментовского рэкета. Ваня сколотил собственную команду, наезжал на мелкие банды, запугивал братишек Сыскным приказом, получал наличность. Параллельно наладил сбыт фальшивых денег, похищение людей (богатых раскольников), закупил обещание сенаторов "в дела сыска не вступаться". Попался Ваня на ерунде - выбил из родственников похищенной девки 20 рублей. Но пострадавшие оказались
не раскольниками, набрались смелости пожаловаться на Ваньку, и не в Сыскной приказ, не в Сенат, а в Тайную контору. Это ведомство из врожденной ревности к МВД сразу поставило Ивана под плеть, потом прописало ему нещадный кнут и ссылку. Товарищи-сыскари Ваньку от кнута и ссылки отбили, взяли под присмотр для "крепкого старания в сыске разбойников". Иван вернулся к привычному промыслу, но в 1749 году опять обидел солдатскую дочь, и донос попал к генерал-полицмейстеру Татищеву, распоряжавшемуся в Москве по случаю приезда императрицы. Желая подчеркнуть свое усердие, Татищев рассказал Елизавете, какого крупного мафиоза он поймал, какие толстые нити тянутся от провокатора к сенаторам и секретарям. Так что, Ванька угодил-таки под кнут и на каторгу.
          
Дело просвещения не ограничивалось доносительскими сочинениями, Московская Славяно-латинская Академия тоже старалась вовсю. Ее научная работа уже тогда приносила прямую выгоду народному хозяйству. Академики смело ставили новые задачи, проводили исследования, внедряли научные результаты в повседневную практику. Даже краткий перечень тогдашних научных проблем показывает, что наша нынешняя наука не на пустом месте родилась и окрепла. Вот эти темы:
          
Гуманитарный профиль:
           Где сотворены ангелы?
           Могут ли они приводить в движение себя и другие тела?
           Как они мыслят и понимают - посредством различения (анализ - С.К.), соединения (синтез - С.К.) или как-либо иначе?
           Как они сообщают друг другу свои мысли?
           Какое место (объем - С.К.) может занимать ангел?
           В чем сущность света славы в жизни будущей?
          
Юридический профиль:
           О договорах с дьяволом.
          
Естественно-научный профиль:
           Об умении колдунов переставлять местами целые поля (агротехника и геодезия - С.К.).
           О невидимках (оптика - С.К.).
           Определение числа небес.
           Жидкая природа неба.
           О расстоянии от неба до земли.
          
Эстетика и культурология:
           Отчего у стариков выпадают волосы, а у женщин не растет борода?
           Имелись ли шипы у райской розы?
          
Ну, и арифметикой немного занимались. А то как посчитаешь число ангелов? В 1742 году, чтобы все это правильно изобразить, была основана Академия художеств.
          
Тут на Руси возникла гигантская фигура Михайлы Ломоносова. А какой она еще могла быть, когда никаких русских, кроме малопонятного поэта Тредиаковского, в науке не было, и в Академии заседали одни немцы под председательством Шумахера? И вот русское Чувство всеми своими оттенками пало на былинного героя. Историк пристально вглядывался в портрет "отца русской науки и литературы", и вот как он его срисовал - невольно, конечно, ибо был наш Историк вполне способен и
сам сочинить что-нибудь былинное. Откуда срисовал, вы сейчас без труда поймете.
          
Когда родился сей научный богатырь? - неизвестно. Существует две версии рождения Ломоносова. По версии Историка, никто ничего действительно не знает, в том числе, сам пациент. Ибо в детстве математических знаний и умений не имел, а в мир явился столь неопределенных пропорций, что неясно было, то ли он дитя-акселерат, то ли безбородый инфантил. Вторая версия была привезена моим товарищем из Ленинской библиотеки, где среди диссертационных тем типа "Раздаивание козла до нормальной молочной продуктивности" он раскопал и такую (приблизительно): "М.В. Ломоносов - внебрачный сын Петра Великого". Итак, первый мотив понятен? У великого сына человеческого - таинственный, но великий, почти
нечеловеческий папаша.
          
Откуда он к нам пожаловал? Из пустыни, конечно, где его возмущенный глас вопил бесполезно. Пустыня была не южной, а северной. Море ее омывало тоже мертвое, но не от соли, а от холода. Здесь, у воды, наш юный рыболов ждал Зовущего. И дождался: "Иди за мной, время наступило!", - так Историк интерпретирует перемену обстановки, вызванную в Беломорье буйным кораблестроительством Петра и пробуждающую народ израильский, пардон, - российский к хождению по водам, волшебному лову рыбы, отвлечению от пагубного превращения воды в вино. Отец героя - простой холмогорский рыбак легко сопоставим с простым назаретским плотником, сквозь пальцы созерцающим "духовные" упражнения жены. Жена эта, - имя ее неизвестно, подвиг ее - бессмертен, - действительно
"происходит из духовного сословия". Она рано приобщила сына к грамоте и математике Магницкого (а как же собственный возраст? - чего ж его было не подсчитать на рыбьих косточках?). В такой теплой семейной обстановке Миша и рад был остаться, но мать умирает, и сценарий - навязшая в зубах тысячелетняя фабула - гонит его из дома, заставляет бомжить, пробираться в древнюю столицу, чтобы проповедовать в храме фарисеям и книжникам. Да и попереть потом этих шухермахеров из храма науки - пресветлой Академии.
          
Дальше сюжет развивался четко по бумаге.
          
Сначала нужно было пройти искушение. Бедный Миша, обучаясь обманным путем (косил под поповича в Заиконно-спасских мастерских), страдал тремя муками:

  1. По молодости лет он легко обнаружил вокруг себя огромные, наглые толпы практически голых, бесстыжих московских девок. Пришлось неустанно смирять плоть ласковыми уговорами типа, ну, что ты стоишь, мужик, ложись, отдыхай. А честно жениться денег не было.

  2. Совесть тоже мучила, что бросил отца, и теперь наследство безвестно расхитят безбожные соседи.

  3. Ну, и довольствия приходилось по одному алтыну на день. Разгружать по ночам вагоны или шабашить со стройотрядами тогда еще не умели, поэтому целых 5 лет Миша торчал впроголодь.

           Тем не менее, искусы были преодолены и науки не оставлены.
          
И тут Мише повезло. Причем повезло не из-за просвещенности Руси, а из-за дикости ея.
          
Вот, представьте себе, что МГУ имени М.В. Ломоносова, - то есть, нашего Мишки, - посылает студентов последнего курса на стажировку в Европу. Что тут происходит? Вы меня просто оглушаете вашими вариантами, они обрушиваются на меня со всех сторон, и самое обидное, что все эти варианты - правильные, научно выверенные, достойные великого вуза. Варианты эти таковы:

  1. Воспаленные элитные родители штурмуют главный корпус на Ленинских горах. Папы тащат пачки зеленых документов, мамы стелятся шелковой травой. Самые резвые студентки-претендентки стелятся и сами.

  2. Но ректорат направляет за бугор исключительно блатных, - своих собственных, кремлевских, думских и министерских детей.

  3. Их оформляют как малоимущих, инвалидов, полыхающих цезием чернобыльцев.

  4. Вдогонку им вываливаются средства из соответствующих бюджетов - "на непредвиденные расходы". А и правда, как можно предвидеть валютные капризы наших чад?
  5. Ну, и потом папы суетятся по юнисефовской, межпарламентской и мапряловской линии, чтобы детишки ненароком не воротились горбить в соответствующих министерствах и ведомствах, а чтобы в жизни каждого из них произошло роковое стечение обстоятельств. Случилось бы зарубежное приглашение в пожизненную аспирантуру, молниеносный счастливый, но ненавязчивый брак, умопомрачительный выигрыш в рулетку или телевизионную лотерею...

            Тут я вас прерываю, чтобы нарисовать другую, совершенно нереальную, но, увы, исторически неопровержимую картину. Именно из-за таких картин нет-нет, да и вскрикивает на меня возмущенный читатель: "Не могло этого быть! Что ты несешь, себя не понимая!". Вот эта картина.
          
В 1736 году правительство решило поправить кадровые дела в промышленности. И кого же оно послало учиться за рубеж? Кому отвалило командировочные ефимки да гульдены? Кого не пожалело, как пса, вытолкать из теплой московской бурсы в черт ее знает какую волчью Европу - на погибель и совращение? Понятно кого - сироту горемычную, безвестного и беспородного переростка Мишку. А своих, значит, деток академики, сенаторы, министры вовремя и умело поховали по чердакам и дальним деревенькам. Вот так.
          
И оказался тезка нашего университета в германском бурге-Марбурге у профессора с действительно волчьей фамилией. И за три года научил профессор Вольф нашего Мишку математике, философии, физике. И так на радостях мутировал сын человеческий, что стал даже стихи писать и посылать их к торжественным датам большому московскому начальству. А в Москве заботливые отцы подумали одно из двух. Или Мишка от волчьего ужаса двинулся маковкой, и правильно они спасали своих детей. Или, что может собственных платонов, а не одних-таки неронов российская земля рожать, - при соответствующем вольфовском усердии. Получилось, что наш российский гений произошел не от духа святого, не от голубя почтового, но тоже от потустороннего живого существа элитной породы.
          
И вот, воспарил гений Ломоносова.
          
Вы, конечно, думаете, что меня восхищают живописные керамики да мозаики великого Михайлы? Его бормотание о коловращательном движении? Обойдетесь. Меня восхищает четкая, системная, стратегическая способность молодого ученого ухватить суть России; глубоко удовлетворяет внесенный им вклад в практическое утверждение нашей Имперской Теории. Ибо уже в самой первой своей, хромоногой оде "На взятие Хотина" Михайла смело ввел в современный сюжет двух равных главных персонажей и провел их рука об руку по полям наших трудовых и военных побед. Он им все показал, разъяснил, порадовался вместе с ними за восстающее могущество Империи. Кто были эти два покойные Отца?
    - "Ленин и Сталин..." - начал было поэт Михалков на музыку генерала Александрова.
    - "Сталин и Мао слушают нас...", - затянул сводный московско-пекинский хор.
    - Петр Великий и Иван Грозный - не стал опровергать их наш Михайло. Вот в какой ряд угодил ученый беломор, вот какой флаг он поднял, вот какой идее стал посвящать свои скромные труды у телескопа. Хорошо, хоть атомную бомбу наш Мишка не осилил!
          
Вернувшись в Россию, Михайло обнаружил себя признанным поэтом-державником, и дальнейшая научная карьера его была обеспечена. Отцы московско-питерские предали сукну дрянные характеристики и чумные репорты заграничных наставников, вопивших о погромном поведении великоросса среди пивного и женского изобилия.
          
Поэзия исправно служила Михайле. Только заводили на него дело о пьяном дебоше в Академии, о мате на Шумахера и Винсгейма, как он врезал немцам одой на прибытие Петра-маленького из их поганой Голштинии в нашу святую Русь. И дело мгновенно умирало "для его довольного обучения". Не успевали венценосные тетки и дядьки шагу ступить, как Мишка резво выдавал ритмический репортаж:
          
"Мы славу дщери зрим Петровой,
          
Зарей торжеств светящу новой",
что "немало способствовало получению им места профессора химии" - признавал Историк. Правда, место профессора элоквенции - стихи изучать - отдали противному Тредиаковскому. Но Михайло продолжал гвоздить рифмой факультативно и продвигался по службе. Ломоносов органически вписался в академический коллектив, так что при составлении нового регламента Академии в 1747 году Сенат с удовлетворением отмечал, что "по сие время Академия Наук и Художеств плодов и пользы совершенно не произвела". Зато стихи остались в веках.
          
Весь 1749 год Елизавета прожила в Москве. Ее тянуло поселиться в Кремле. Здесь царил дух русской монархии, покоились под Архангельским полом члены прошлой династии.
          
Но не только монархический запах витал окрест. Замечено было, что иностранные послы всеми фибрами увиливают от почетной миссии - сопровождать двор при летних выездах в Москву. Причина была расследована. Оказалось, что чуткие шпионские носы не переносят густого древнерусского духа. А дух этот происходил не только от рыночных отбросов, не только от завалов прокисшего огурца, но и от деревянных нужничков дачного типа - высшего достижения тогдашней московской сантехники. А во многих дворах такой роскоши пока и не водилось...
          
К тому же, вся Москва была изрыта погребками, - они кротовыми норками высились на площадях и обочинах улиц. Изрыт был Кремль, Китай-город, прочие культурные места. Запах забродившей квашеной капусты дополнял гастрономический букет.
          
С переездом правительства в Питер мелкие и средние чиновники тоже поспешили в новую столицу, Кремль расчистился. Теперь Елизавета решила благоустроить первопрестольную, да может тут и осесть.
          
Но одной гигиеной и починкой тротуаров с Москвой справиться было нельзя. Все здесь оставалось каким-то каверзным и опасным. Отвыкшим от московского обихода царедворцам казалось, что тут неладно в астральном смысле.
          
Вот, например, городская тюрьма. Начальники, чтобы не кормить уголовную братию, выпускают зэков, скованных одной цепью, побираться на улицах. Зэки эти - не то, что сейчас - все пытаны, рублены, обжарены каленым железом до мяса, пороты кнутами до костей. Кожа на них висит клочьями, одежка стыда не прикрывает. И вот, выходит такой кордебалет прямо на Красную площадь, и не просто плачет: "Подайте, братья и сестры, жертвам прокурорского произвола", - а художественно, надрывно поет на несколько голосов. Оскорбляет общественную нравственность, собирает толпы
поклонников кандального звона.
          
Или вот еще. Грабят и убивают в Москве прямо среди скопления народа, среди бела дня. Милиция городская при этом спокойно наблюдает разбой, успокаивает граждан, распугивает их приглашением в свидетели. Тихо дожидается отстежки от добычи. На возмущенные запросы градоначальники московские смиренно отвечают, что волки на то и волки, чтобы овцы не зевали и т.п.
          
Так что, идея вернуться в град обреченный постепенно отпала сама собой.
          
1750-е годы потянулись длинной евро-балканской и скандинавской интригой, Европа обстоятельно готовилась к войне. Наши дипломаты тоже не сидели, участвовали в пересылках, сговорах, "засылали и подкупали". Бестужев всем этим руководил, а императрица своей инициативы не проявляла, своей стратегии не имела и
в жизнь не проводила. Она не мешала профессионалам. Это было хорошо для страны вообще, но никуда не годилось - для Империи.
          
Зато императрица успешно занималась исправлением нутряной нравственности. Как-то легче давались ей градоустроительные дела. Мэр столицы из нее сейчас вышел бы неплохой, но нынешнего-то куда девать?
          
В 1751 году Елизавета запретила пытки. Пока только по пьяным, "корчемным" делам, по долгам, межевым спорам. О государственных преступлениях в сенатском указе не говорилось - это чтобы иметь задний ход на случай поимки какого-нибудь крупного зверя. Но фактически пытки прекратились вовсе.
          
Еще Елизавета запретила москвичам держать домашних и дворовых медведей. Это косолапое цирковое животное неплохо поддавалось дрессировке. Медведи днем сидели на цепи, рычали на проходящих. Ночью их спускали погулять. Стаи бурых мишек разгуливали по Москве, буянили, решали свои свадебные проблемы, ломали ребра ночным зевакам. Самое интересное, что к утру каждый медведь возвращался восвояси. В родной двор. Преимущества медвежьей службы были таковы:
          
- медведь - зверь мощный, верный, породистый;
          
- кормить его можно с большой долей растительной пищи - малины, репы, капусты;
          
- пустого собачьего брёха от него не услышишь, - зря не разбудит;
          
- если кого нужно по-тихому завалить, - заманывай в медвежий угол, и - ах! - нетрезвый гость нечаянно попал под дичь;
          
- перед иностранцами не стыдно: что их неаполитанские мастины? Что их баскервильские подвывалы?
          
Елизавета лишила нас чуть ли не единственного национального преимущества. Иностранцы от зависти собачьей до сих пор не остывают: всё им чудится, что по Москве разгуливают медведи...
          
В конце 1752 года напомнил о себе наш народный академик. Михайло Ломоносов обратился за разрешением завесть фабрику цветного стекла. Чтобы "для пользы Российского государства" наводнить рынок бусами, бисером, стеклярусом, и "всякими другими галантерейными вещами и уборами". Хотелось Михайле вытеснить с российского рынка европейских производителей, издавна украшавших дамские костюмы и самих дам. Честь изобретения полезных бижутерий Михайло смиренно и беззастенчиво приписывал себе. Попутно профессор просил: деревеньку мужиков да девок, 4 тыщи рублей на 5 лет без процентов, привилегию на бусы на 30 лет. Мужики нужны были для работы, девки - для испытания галантерейных свойств, деньги - на развитие. В общем, ученый муж решил пристроить к своему научному храму коммерческий ларек.
          
Михайле все это пожаловали, а взамен императрица попросила его написать историю России. Михайло конечно взялся, но волынил эту работу и отговаривался ее фундаментальностью.
          
Но наука не стояла на месте, на русский язык перевели "Древнюю Историю" ректора Парижского университета Роллена, напечатали бешеным тиражом - 2400 штук. А тут и простой мужик Леонтий Шамшуренков изобрел первый "автомобиль" - действительно "самобеглую" коляску. Два рысистых холопа были упрятаны под капотом и потому не оскорбляли взор пассажиров выпяченными задами. Жизнь продолжалась.
          
В 1754 году в Америке "кончилась земля" и французские колонисты задрались с английскими. В Европе соответственно возобновились приготовления к войне. Составились альянсы: Англия - Пруссия с одной стороны, Франция - Польша - Австрия - с другой. Россия колебалась. Елизавета склонялась к Франции, будто бы помня былые услуги Шетарди. К тому же,
в Питер проскользнул известный пикулевский трансвестит д'Эон. Такой замес парижского изыска и ностальгии укрепил мнение императрицы в пользу Франции. Молодой, чисто немецкий двор Екатерины и Петра, естественно, симпатизировал Пруссии. Елизавета заболела. Прусская партия воспряла. Елизавета выздоровела. Немцы притихли. Екатерина до поры стала мечтать о троне. Она писала в дневнике, как при последних вздохах царицы будет следить, чтобы Шувалов не подсунул на подпись завещание власти мимо Петра - на Павла; как вызовет гвардию; как заставит мужа "любить Россию".
          
Но Елизавета не торопилась к праотцам, а желала лично участвовать в походе. Войско заранее выдвинулось в Польшу. Бестолковый толстяк Степан Апраксин был назначен главкомом - за неимением подходящих немцев. Всю осень 1756 года войско топталось на перекрестке польских, австрийских, русских и турецких границ, ожидая директивы - за кого воевать. Наконец, в январе 1757 года картина прояснилась. Новый договор с Австрией обязывал союзников выставить по 80 000 войска, по 20 линкоров, по 40 галер. И война началась. Но вяло. Только в мае императрице удалось вытолкать Апраксина из Риги, и он перевалил через литовскую границу. Целый месяц не решался форсировать Неман, хоть вода в реке была уже теплой из-за редкостной
жары. Наконец переплыл. Тут оказалось, что передовые части нашего генерала Фермора как раз взяли Мемель. Пока Апраксин тянулся до Прусской границы, Фермор успел захватить и Тильзит. А 19 августа "русская армия учинила разгром прусских войск под Гросс-Егерсдорфом".
          
Все вышло, как всегда. Русские никак не могли найти вражеское войско в егерсдорфском лесу, разведка не работала. Поднялись в поход в 5 утра. Разрозненными колоннами двинулись через лес, разбрелись, как грибники, не подозревая о неприятеле. Пруссаки в четком строю молниеносно ударили в левый фланг. Русские остановились в своем обычном героическом оцепенении и простояли под огнем два часа, пока живы были. Управление войсками отсутствовало полностью. Офицеры полегли почти все. Поранены и убиты были многие генералы. Ситуация изменилась только когда наши запасные полки без команды бросились продираться через лес на выручку гибнущим товарищам. Пруссаки попали в клещи и бежали. Апраксин победно, в духе Миниха, доносил Елизавете о виктории. Императрица настаивала на продолжении победного марша. Апраксин трусил и пятился за Неман. Пришлось сменить-таки его на "немца" Фермора.
          
1758 год начался знаменательным событием - смещением главной фигуры российской дипломатии - великого канцлера графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Не нравились ему французы, а нравились англичане и пруссаки. Это - как, если бы Молотову нравились немцы и не нравились англичане: Тьфу! - да ведь так и было? Видно, наше время от старого набралось...
          
Вот как пал великий канцлер. В начале сентября прошлого, 1757 года случилась неприятность. Царица Елизавета, помолившись в приходской царскосельской церкви, не смогла дойти до дворца, упала прямо на улице и 2 часа была без памяти. Виноватым посчитали Апраксина, приславшего накануне протокол военного совета с решением об отступлении. Заподозрили и Бестужева, - не мог же олух-главнокомандующий поступать самовольно! Значит, это Бестужев его подначил. Пришлось на канцлера заводить дело. Следствие тянулось всю зиму, у Бестужева требовали признания в заговоре в пользу немцев. Бестужев держался стойко. Его приговорили к смерти и отдали на царскую волю. Воля эта последовала только через год, - графа сослали в его деревню без конфискации недвижимости.
          
Материалы следствия вполне изобличали шпионскую или, по крайней мере, - подрывную деятельность принцессы Екатерины. Елизавета пыталась прижать ее в разговоре. Но Екатерина стала валяться в ногах, лить крокодиловы слезы, проситься восвояси - в нищее свое королевство. Вместо следственного действия получился бабий базар. Елизавета отступила в расстройстве.
          
Тем временем Фермор развил активность, взял несколько городков и 11 января принял в добровольное русское подданство Кенигсберг!
          
Летом Фермор прошел Польшу и вместе с австрийской армией снова вторгся в Пруссию. 20 августа под Цорндорфом произошла кровавая битва, в которой полегло 20 тысяч наших и 12 тысяч немцев. Снова ветер дул не в ту сторону. Снова наша артиллерия била наугад, - в лошадиные зады собственной кавалерии, снова смешались в кучу кони-люди. Но прусский обоз был доблестно взят. Вино, находившееся там, оказалось не в меру крепким. Русская пехота после дегустации осмелела, но строй составить не смогла. Зато вольнодумные позывы, навеянные вольным европейским воздухом, испытывала непрестанно. Стали пехотинцы грубить офицерам, растеряли ружья, взялись за дубьё. Несколько офицеров от такого страху решили ехать в Кистрин сдаваться. Еле удалось потом замять это изменное дело. Незаметно приблизились холода, и войско стало на квартиры в Польше.
          
Зима'59 прошла в поисках денег, - современная война стоила недешево. Ободрали провинцию, - крестьянство забунтовало. Стали штамповать "облегченную монету", - банкиры попрятали валюту. Добрались до монастырей и епархий, - духовенство насупилось. Короче, война оказалась делом хозяйственным. Русское же хозяйство, как известно, подчиняется неким непостижимым законам, понять которые иноземцу не дано. Поэтому Фермора сменили на природного нашего графа Солтыкова. Смысл назначения был привычным, практически уставным. Солтыков состоял в родстве с императрицей Анной Иоанновной и регентшей Анной Леопольдовной. Вот его по-миниховски и выкинули со двора - подыхать под прусскими ядрами. "Старичок седенький, маленький, простенький: казался сущею курочкой, и никто и мыслить того не отваживался, чтоб мог он учинить что-нибудь важное". Да еще против Фридриха II Великого.
          
И стал Солтыков пруссаков лупить неспеша, по-стариковски. 4000 чужих трупов зарыли под Никеном, взяли Франкфурт-на-Одере. Под Кунерсдорфом набили немцев еще более 7000. Фридрих еле спасся от смерти, плена и прямо заболел с досады. Помогало воевать Солтыкову и то, что он политесов не придерживался, чуть-что - посылал наглых австрийских союзников подальше: хрен вам, а не половину контрибуции, когда вы в тылах отсиживались!
          
Кампания 1760 года пошла неплохо. Солтыков хоть и заболел, но его генералы справлялись и сами, так что 29 сентября был взят Берлин - логово прусского зверя.
          
Событие такого европейского масштаба не могло не вызвать переполоха в умах. В Питере иностранные послы сбились с ног, их стали менять и перемещать. При дворах составились новые интриги, советчики и знатоки повылазили из убежищ в предвкушении наград. Герои нечаянно получили по шапке. Европа из поля битвы превратилась в огромный шахматный стол.
          
Тут можно было бы надеяться на конструктивное продолжение российской политики, на стратегическую инициативу, на имперский рост. Но не вышло.
          
Когда придворные сценаристы разработали смету новогодних торжеств 1761 года, оказалось, что денег хватает только на фейерверки, а войну продолжать нечем. Поэтому в шествиях и маскарадах были срочно инсценированы миротворческие сюжеты с пальмовыми ветвями и гуманитарными мотивами. Дальнейшие рассчеты показали, что денег нет даже на то, чтобы сохранить за собой завоеванную Восточную Пруссию. Последовал приказ "Пруссии более не щадить". То есть, раз уж отступать, то и вывезти из вражеской области все подъемное. Сжечь и взорвать неподъемное пока постеснялись.
          
Немцы поняли, что время работает на них. Фридрих стал неуступчив в переговорах. Герои войны - наши генералы, австрийский принц Евгений Савойский, английский герцог Мальборо - почувствовали себя идиотами, занервничали, стали конвульсивно перемещать войска, бессмысленно брать и внезапно оставлять города. Летом выгорели огромные склады в Петербурге, сейчас бы сказали - "диверсия".
          
17 ноября у Елизаветы опять случились лихорадочные припадки. Ее нельзя было беспокоить, но советники непрерывно доносили о расстройстве в делах, неповиновении чиновников, нехватке денег. 12 декабря - новый, особенно тяжкий приступ. 20 декабря наступило неожиданное облегчение, но 22 декабря - в 10 часов вечера у императрицы открылась кровавая рвота с кашлем. Обнаружились и некие "другие признаки", по которым медики заключили, что существует прямая угроза жизни. Елизавета стала лично руководить своим уходом. 23-го утром исповедалась и приобщилась, 24-го соборовалась, к вечеру дважды приказывала читать и сама повторяла отходные молитвы. Агония продолжалась всю рождественскую ночь и почти весь день Христова пришествия. Елизавета Петровна скончалась около 4 часов дня 25 декабря 1761 года.
          
Историк начал выписывать длинные чернильные кренделя о том, что, хоть Елизавета на первый взгляд для Империи ничего путного не сделала, но зато на второй - произвела настоящую революцию. Революция состояла в том, что немцы были потеснены, и "на высших местах управления снова явились русские люди". Тем временем, под скрип патриотического пера на престол России восходил "немец" Петр III. Нам же от этих русско-немецких кульбитов было ни холодно, ни жарко. Вернее, по-прежнему холодно. По-прежнему жарко.

Предыдущая главаСодержаниеСледующая глава


книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2012: all works
eXTReMe Tracker