Предыдущая главаСледующая глава

Михаил Федорович и отец его Филарет

К                
                
                
азаки постепенно рассеялись по стране для грабежа, бывали биты и стали как бы не опасны.
Польская Республика грубо вытолкала короля Сигизмунда III на Москву, - нечего, пан король, нежиться!
          Р
усь замерла. С королем никто из панства не пошел, но странный монарх добрался-таки с парой тысяч немцев до Волоколамска. И отсюда уже честно бежал восвояси.
Русь ликовала. И можно было выбирать царя.
          
Готового решения на этот раз не имелось, и поэтому съехавшийся земский собор угостили для начала трехдневным постом. Потом началась нормальная коллективная работа. Сначала был поставлен вопрос, чьих у нас будет царь? На волне патриотизма решительно высказались против польских, шведских и прочих немецких королевичей с малейшим акцентом негреческой веры. Четко обозначили отказ Маринке и ее подкидышу, буде они еще объявятся. Стали выбирать из чисто русских. Конечно,
возникла дикая свара, как на лесной лужайке в злопамятном 862 году - вот уж ровно 750 лет назад. "Всякий хотел по своей мысли делать, всякий хотел своего, некоторые хотели и сами престола, подкупали и засылали". Чувство никак не притуплялось.
          
Собор шел в отсутствие многих матерых бояр, - Мстиславского и прочих, - они не успели еще добраться по грязи и снегам из своих поместий и укрытий. Нужно было пошевеливаться, пока не налетела главная сволочь и не поворотила все по-своему. Нужен был тихий кандидат. Поэтому некий представитель города Галича выступил вперед и заявил, что ближе всех к царскому роду находится юный Михаил Федорович Романов:
          
Отцом выдвинутого малого был Федор Романов, он же - племянник царицы Анастасии, он же - двоюродный брат настоящего царевича Дмитрия и двинутого царя Федора Иоанновича, он же - митрополит Филарет подельник Годунова на 50% доле, он же - униатский лже-патриарх Московский и всея Руси от Лжедмитрия Второго и гетмана Сапеги, он же - смиренный чернец, митрополит Ростовский, сидящий в польском плену, которому теперь за монашеством ни половины власти не светило, ни фигушечки. Вот и посчитали Филарета неопасным:
          
Итак, незнакомец из Галича уверенно предлагает мальчишку в цари. В делегациях ропот недоумения. Но многие справедливо полагают, что тут не без подвоха, и помалкивают. Тут вступает как бы оппозиция. Некий донской атаман торжественно подает в президиум грамоту. "Что это ты подал, атаман?" - с подходцем спрашивает князь Пожарский. "О природном царе Михаиле Федоровиче", - чеканит станичник. Тут же несколько делегатов наперебой кричат, что раз уж волки и овцы единогласны, так значит здесь - истина! Собор быстро голосует буквально, не карточками или партбилетами, а криком. Сразу оформляется протокол. Немедленно скачут гонцы во все края. И когда забрызганный санный "поезд" Мстиславского въезжает-таки в Кремль, его в воротах обгоняют эти же гонцы, летящие обратно с единодушным одобрением правильного решения всей необъятной страной. Четко!
          
21 февраля 1613 года, в первое воскресенье Великого поста, состоялся последний собор, на котором были собраны письменные мнения делегатов - все единогласно за Михаила.
          
Тогда рязанский архиепископ Феодорит, знакомый наш Писец Аврамий Палицын, новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Морозов поднялись на Лобное место и квартетом спросили у народа, кого он хочет в цари. "Михаила Федоровича Романова!" - дружно закричал понятливый наш народ.
          
Тут выяснилось, что "никто не знал подлинно, где находился в это время Михаил". Тогда определили общее направление на Ярославль и послали в розыск шумную команду во главе с давешними лобными ораторами. Были подготовлены грамоты и разыграны варианты. Если Михаил и мать его Мария (в монашестве - Марфа) упрутся с первого раза, то умолять по годуновскому сценарию, а если смекнут, что воцарение Михаила - это верные кранты пленному папаше Филарету, то успокоить заверением, что уже собран целый кукан знатных литовских карасей. И всех их, а также всех простых пленных, отдадут немедля за одного Филарета. И что предложение меняться королю уже послано.
          И понеслась! 25 февраля 1613 года разослана по городам грамота об избрании Михаила. 2 марта разведчики отправились в свободный поиск. 4 марта в Москву посыпались доклады от воевод и градоначальников о поголовном признании Михаила на местах и свершенной массовой присяге. 13 марта команда Палицына уже была в Костроме и точно знала, что Михаил с матерью сидят в Ипатьевском монастыре. На другой день составился крестный ход, и все двинулись в монастырь. Увидав такое чудо, Михаил с матерью и монахами вышли поглазеть на шествие. Они будто бы не знали, от чего сыр-бор. А как узнали, так стали четко играть по Годунову. Михаил "с великим гневом и плачем" стал отпираться. Мать его Марфа кричала, что не благословляет и проч.
          
Я застыдился было настаивать, что мать Марфа-Мария кривила душой. Ведь только что другая Марфа-Мария три раза подряд похоронила сына Дмитрия. Новая Марфа сама едва успела упокоиться во Христе и остыть от беспокойного мужа, как в Москве людей стали есть поедом в прямом смысле и без соли. И теперь отдать своего мальчика в Москву? Хоть и в цари? Нет, это получалось страшнее, чем сейчас в армию.
          
Ну, так наши делегаты почти силой заставили монахиню с сыном пойти за ними в церковь под неусыпное око господне. Ну, хоть послушать, чего и как. В церкви были читаны грамоты. Тут Марфа так точно стала следовать тексту пьесы, что я успокоился. Все нормально, старик! Все в порядке!
          
Марфа напирала на измену бояр Годунову, которого они вот точно так же "уговаривали", потом - Шуйскому, которого они предали, потом - Лжедмитрию, которого они же убили. Далее Марфа углубилась в экономику и пошла-поехала: государство разорено, деньги разворованы, границы дырявые, госслужащие без зарплаты который месяц. Как же тут царствовать?
          По
нятно, мать хотела сыну новенького, чистенького царства, сверкающего, как пасхальное яичко Фаберже. Эх, мать! Ты ж еще не знаешь, что стырили рога!
          
Бояре продолжали гнуть свое: и Годунова они взаправду не звали, - это все была игра; и Лжедмитрий был царь не настоящий, а настоящего Дмитрия - как, вы не слыхали? - Годунов убил собственной рукой; и черта лысого Ваську народ выбрал в цари спьяну и "малым числом". Но ваш Миша будет, как раз наоборот, - всенародный, законный, хороший царь. Звучало неубедительно, но утомительно - с 3 пополудни до 9 вечера.
          
Тут настало время вечерней сказки. И попы да бояре рассказали Мише, как один балованый мальчик в одной гадкой стране не слушался старших и отказывался мыть руки, кушать кашку и быть царем. И добрый боженька "взыскал на нем конечное разорение" той блудливой страны, сделал мальчика горбатым уродом, а маму, дурно воспитавшую сына, лишил родительских прав и превратил в жабу! - А папу? - не успел спросить Миша: - А что папу? - страшно хрюкнул розовый сказочник. - Папу рогатые панове извлекли из холодного и голодного плена и утащили в жаркую преисподнюю принудительно кормить расплавленной серой через кружку Эсмарха. Все! Конец сказки, малыш. Тебе уже шестнадцать? Теперь будет взрослое кино!
          
Тут Михаил согласился, принял благословение мамы, получил у архиепископа посох, допустил всех поцеловать ручку, пообещал приехать в Москву. Скоро.
          
И сразу ударил гимн России. Вернее, увертюра композитора Михаила Глинки к опере "Жизнь за царя". И с первыми утробными басами и сопрано на лопоухого слушателя полились ушаты художественного вымысла. Примерно вот такие. Будто бы народный герой Иван-не-знаем-как-по-батьке-Сусанин был вызван из села Домнина к польским полицаям и спрошен о месте нахождения царя. А о царе Михаиле извергам будто бы стало известно уж не иначе, как от предателя в партизанском отряде. Или Кремле. И тогда Сусанин устроил гадам проверку на дорогах. Повел он их в буреломы костромские, куда потом и дед Мазай зайцев не гонял. А эти остолопы все шли и шли за ним. А потом он сказал им, что привет, панове, извольте на мазурку! А они его стали пугать страшными пытками. А он им сказал, ну что ж, пытайте, фашисты, ничего вы не узнаете, и дороги я вам не покажу! Тогда паны стали спрашивать, с чего это в русском народе такая крепость и сила, что последний деревенский, неграмотный мужик готов положить жизнь за царя, а пути к нему не указать? "А с того, господа оккупанты, что я и сам на хрен заблудился! - хотел сказать Сусанин, но гордо промолчал. Так и убили поляки Ивана Сусанина, а потом и сами замерзли. И их замерзающих, но еще живых, жрали наши родные православные волки! Кода.
          
Но все это невская ложь.
          
Первоначальные слова оперы - по-научному либретто - были такие.
          
Поляков в костромской глухомани уж давным-давно не водилось. А были там казаки-разбойники, которые после взятия загаженной Москвы и облома с боярскими дочками ушли на север грабить, жрать, пить, удовлетворять на просторе другие уставные надобности. И узнали эти добрые люди от своих людей в преисподней: пардон, в первопрестольной, что выбрали в цари пацана. И пацан этот где-то тут, под Костромой. И стали бандиты у всех спрашивать, как бы этого царя взять в заложники, а потом сменять хоть на лимон баксов. Им хором отвечали, что никто не знает, а знает только Ванька Сусанин, но никому не говорит. Тогда казаки потащили Ваньку в круг, сначала для протокола спросили по-хорошему, потом стали жечь и рвать его: где царь, мужик?
          
- Не знаю, - честно отвечал Сусанин. Тогда они его убили. Вот теперь - кода!
          
А как же поляки? Куда делся скаутский рейд по сугробам? Где народный хор с бубенцами? Увы, не было.
          
Поляков подставили вместо казаков за то, что, когда Глинка все это писал, казаки как раз строились в лейб-гвардейский конвой вокруг действовавшего тогда царя - потомка Миши, не дорезанного их предками. Вот вам и опера. Чего ж тут удивляться, что нынешний гимн России - без слов?
          
А Сусанин-то все равно герой? Герой! Так по делам и слава. Берем оперу "Жизнь за царя" и переименовываем ее в одноименную оперу "Иван Сусанин" на целых 80 лет.
          19 марта 1613 года, как раз в мой день рождения, но по старому стилю, выехал Михаил из Костромы. 21-го прибыл в Ярославль, тут стали пить да гулять, неторопливо пересылаясь с земским собором уверениями в совершенном почтении, и чтоб вы, дорогие москвичи и прочие, крепко держались крестного целования, холопы. Собор уверенно отвечал, что все настраивается.
          
На самом деле еда кончалась - все съедал земский съезд, - а до нового урожая нужно было еще дожить. Да и доносы приходили поминутно, что литовские отряды бродят по окраинам, оргпреступность цветет буйным весенним цветом и т. п. Поэтому Михаил дальше поехал очень медленно. Голодные ярославцы времен переименованной оперы, высаженные из "колбасного" поезда Рыбинск-Москва за безбилетность, и то добрались бы по шпалам до ГУМа и ЦУМа резвее. С веселого дня 1 апреля и до 16-го пережидали ледоход, 17-го добрались до Ростова Великого, 19-го двинулись дальше, большинство пешком. 25-го в селе Любимове сели дожидаться больных и отставших. Потом нашли верную причину: 28-го апреля гневно писали в Москву, что, оказывается, в стране никак не снижается уровень преступности, жалобы опять идут со всех сторон. Потом заскандалили, в каких хоромах поселиться, да чтобы к нашему приезду отремонтировать все палаты в Кремле. Бояре из управления делами горько отвечали, что валюты нет, золота нет, лесу сухого нет. Тогда народный избранник велел что-нибудь разобрать на запчасти и из этого построить, что велено.
          
Тут весна стала красна, царский поезд пошел живее. На Первомай были уже в Тайнинском, 2-го въехали в Москву. Весь народ встречал Михаила на подходах радостной демонстрацией, всем, и правда, было хорошо.
          
Нет, честно, бывают же на Руси и ясные погоды, и хорошее настроение, и пять минут до новогоднего шампанского, и белой акации гроздья душистые. А тогда еще были осетрина, икра, вера в светлое будущее.
          
Радовались больше месяца. Только 11 июля Михаил собрался венчаться на царство и пожаловал в бояре нашего Дмитрия Михалыча Пожарского. А свидетелем при "сказке" нового чина должен был присутствовать Гаврила Пушкин. Но гордый предок великого поэта уперся, что ему "стоять у сказки и быть меньше Пожарского невместно". Сценарий прочитали дальше. Мстиславский, значит, будет осыпать царя остатками золотых монетных запасов, Иван Никитич Романов - держать над царем Шапку, Трубецкой - скипетр, Пожарский - яблоко золотое: Тут Трубецкой взвыл, что и ему быть меньше Романова "невместно".
           Пришлось царю объявлять всех временно "без мест", а Трубецкого ткнуть носом, что теперь ты, брат, привыкай быть меньше царского дядьки. Ну, и Минина пожаловали в думные дворяне.
          
Прилично было бы народ чем-нибудь угостить, ан ничего не было. Тогда царь написал Строгановым, управляющим Сибирью, чтобы они заплатили все недоимки по налогам в госбюджет за этот год и прежние лета, а также дали в долг под запись, сколько можно, хоть и в ущерб для дела, из оборотных средств. Банковской гарантией было параллельное письмо с клятвами архимандрита и прочих, что царь - истинный крест! - отдаст. О процентах речь не шла. Обязательство было усилено всякими мистическими угрозами: что будет, если Строгановы все-таки упрутся. Такие же грамоты были посланы и в другие, менее сытые места.
          
Эпоха Романовых началась длинными войнами с остатками диких казаков, с ногайцами, с Заруцким, не пожелавшим присягать. Заруцкий был неприятен своей устойчивой связью с Мариной. Она так и таскалась с ним по таборам и станицам. Маленький царевич Ваня тоже был с ними. Несчастная семья своей воли не имела, их держал под собой казачий атаман Ус. Выбитые из Астрахани, бунтовщики двинулись на Яик. 25 июня осажденные в степном городке казаки сдались, целовали крест Михаилу и выдали князю Одоевскому Марину, Ваню и Заруцкого:
          
О трагических судьбах семей царских, генсековских, президентских, лишенных власти и спецраспределителя, можно было бы написать отдельное романтическое эссе. Но лучше - сляпать математическую диссертацию, потому что судьбы эти просчитываются мгновенно и до десятого знака после запятой. Сильного Заруцкого отправили в Москву с конвоем в 250 человек. Слабую, но страшную по природе Марину с ребенком, повезли отдельно под конвоем из 600 человек. Пакет, который чекисты должны были вскрыть в случае ее нечаянного шага вправо-влево, содержал - вы догадались, дорогие, я уверен! - приказ стрелять без предупреждения, колоть насмерть...
          
Четыре абзаца назад мы с вами, опытные мои читатели, недоумевали, чего это Михаил тянет с коронацией от майских праздников аж до 11 июля? Властный нетерпеж таких вольностей не позволяет, это вам не скорбь в животе претерпеть! А тут такое смирение без поста и епитимьи! Ну, может быть, ждали денег от Строгановых на выпивку и закуску? Нет. Кредит стали оформлять позже. А! Вот в чем дело. Пока на воле гуляла законная царица Марина, помазанная Богом, с сыном помазанного не поймешь чем покойного царя, небось неуютно было самому короноваться?
          
Но дело исправилось. Пленников привезли в Москву. Заруцкого картинно посадили на кол. Длинным летним вечером москвичи прогуливались мимо пронзаемого бывшего триумвира и наблюдали, как человек медленно превращается в шашлык.
          
Малыша Ваню нежно повесили...
          
Вы представляете себе, как двухлетнему ребенку принародно затягивают на шее петлю вместо слюнявчика? Я плохо представляю. У меня что-то клинит внутри, и я все эти кровавые бульбы воображать отказываюсь. Мой прапрадед Логвин от созерцания базарной казни вполне взрослого вора и то умер. Так что это - наследственное. Тем не менее, приходится писать дальше.
          
Ну, вот. Марину посадили в тюрьму. Пауза.
          
Дальше все прозрачно, ибо царица внезапно скончалась от несоблюдения распорядка исправительного учреждения и собственного дурного характера. Поляки завопили, что на самом деле Марину сначала долго душили, потом утопили в мешке, но мы-то с вами знаем, - это бред. Поляки попутали наш "домовый обиход" с жалкой судьбой женщин Востока, где, по проверенным данным, - если Пушкин нам не врет, - прекрасных полек из бахчисарайского гарема топят в море, как собак.
          
Итак, бытие дома Романовых началось в божьем доме Ипатьевском, продолжилось зверским убийством невинного агнца-царевича, бывшей царицы:
          
Стоп. Это что-то у нас с перемоткой ленты случилось. Нужно подмотать чуть-чуть вбок. Ага! Вот.
          
Бытие дома Романовых закончилось в доме Ипатьевском зверским убийством невинного агнца-царевича, бывшей царицы:
          
Ладно, это заело надолго, на 300 лет. Выключаем. Пишем вручную: "Что посеешь, то и пожнешь", "Garbage in - garbage out", ну и так далее, на остальных языках. Короче, пишем завещание первых Романовых - последним, чтобы те, когда поведут их в ипатьевский подвал "фотографироваться", ругали не нашу совдеповскую власть, а своих родоначальников:
          
Да, Федора Андронова тоже казнили: а куда он рога подевал?!
          
И других дел было навалом, они свились в тугой узел.
          
Шведы, первые из "немцев" овладевшие Новгородом, получили от новгородцев подтверждение присяги. Новгород так и остался бы "в Европе", но налетели наши, 4 года переговаривались и выкупили великий город за 20 000 серебряных, "безобманных" новгородских монет.
          
Поляки никак не отпускали отца Филарета домой. Они собирались снова взять Москву, короновать Владислава, Филарета восстановить на униатской патриархии, Михаила задвинуть в бояре.
          
Волынка тянулась как бы по-старому. Но чувствовался уже европейский сквознячок. Англичане некие стали заезжать, персы писали витые послания с цитатами из Хомейни и слали восточные сладости без яда, поляки разговаривали еще с обидой, но уже куртуазно. Римский цезарь Матвей присылал приветы, хоть и без царского величания. Вот так изо дня в день и стали править в ущерб личной жизни.
           Война с Польшей тянулась до 1618 года, когда начались вялые переговоры. Наши выставляли в счет награбленное поляками в Москве по "пытошному" списку Андронова, хотели также освобождения царского отца. Легко соглашались в обмен уступить Смоленск и еще 15 городов с волостями, потому что в Москве в это время взбунтовались казаки, оголодавшие "без грабежу". Переговоры протянулись еще полтора года. Наконец 1 июня 1619 года на мосту через речку Поляновку состоялся классический детективный размен пленными и разъезд. На радостях подарили тем, кто в плену был с Филаретом ласков, 17 сороков лучших соболей с половинной убавкой цены. "Это, - писали в Москву бывшие пленники, - для того, чего мы тут сами знаем":
          
Вы поняли? Тогдашние москвичи бы не поняли, так им и не стали объяснять. А теперешние москвичи понимают слету: в цивилизованной Польше с полученных подарков уже тогда нужно было платить налог. Вот в накладных и поставили липовую цену, как сейчас при растаможке.
          
Филарета встречали на Ходынке всем миром, но без давки. Сын поклонился ему в ножки. Место патриарха было свободно, и Филарет "после обычных отрицаний" согласился его занять. Покрыл свое грешное католическое патриаршество праведным православным.
          
Возникло Двоевластие. Умный, хитрый, битый жизнью отец и недалекий, но спокойный и вполне управляемый сын правили вместе, бок о бок. Вместе сидели на троне, вместе принимали послов, решали всякие дела и подписывали указы. Это было удобно, надежно, быстро. Никаких споров. Никаких проблем между церковью и миром, никаких денежных счетов между церковной кубышкой и кремлевским сундуком. Это как единое партийно-хозяйственное правление на российском закате.
          
Причем даже и рядом не всегда находились. Переписка по одному и тому же вопросу никогда не содержала более двух писем. Папа пишет сыну: как, государь, прикажешь? А то я думаю так-то. А сын отвечает: правильно думаешь, государь, так и повелеваю. Дела устроились, можно было и жениться. Не патриарху, конечно, - Мишке.
           Еще в 1616 году ему приготовили невесту Марью Хлопову. Ее взяли ко двору, стали звать царицей, поменяли имя на Настасью в честь первой коронованной женщины романовской породы. Но потом Михаилу нашептали, что Настя-Мария неизлечимо больна какой-то дурной болезнью: заметили у нее токсикоз неизвестного происхождения. Царь сослал невесту в Тобольск с родными. Когда вернулся Филарет и разогнал наушников, Марья начала по-пластунски подбираться к Москве: в 1619 она была в Верхотурье, в 1620 - в Нижнем.
          
Филарет, тем временем, пробовал женить сына на настоящей иностранной принцессе. Вот как разлагающе действует пребывание во вражеском плену!
          
Послали сватов в Данию. Король сказался больным.
          
Послали в Швецию. Король не стал принуждать племянницу креститься по-новой.
          
Тут обнаружилось, что законная невеста пребывает в Нижнем в полном здравии. На всякий случай снарядили выездной консилиум. Диагноз: здорова, годна к строевой. Такие чудесные излечения на Руси были еще в новинку, поэтому назначили следствие. И были получены показания:
          
1. Интриганы Салтыковы отравили невесту из-за ссоры с ее дядькой Гаврилой. Тот, дескать, хвастал, что русские мастеровые могут сделать точь-в-точь такую саблю, как турецкий экспонат Грановитой палаты.
          
2. Рвота случилась у невесты от непривычного дворцового меню.
          
3. Невеста считает, что ее былой недуг - "от супостату".
          
4. Гаврила Хлопов считает, что от неумеренности в сладких блюдах.
          
5. Отец невесты сам видел, как Салтыковы дали Марье водки из дворцовой аптеки - "для аппетиту".
          
Салтыковых сослали по деревням, но и Хлопову оставили в Нижнем, правда, на двойном "корме", как желудочно-пострадавшую.
          
Царя женили на Марье Владимировне Долгорукой. Идиосинкразия рюриковская проникла и в романовский дом.
          
Снова Маша Долгорукая, ну-ну:
          
Вот-те и ну! - Маша снова скончалась. Конечно, не в брачную ночь от ревности на воде, но в тот же год - от порчи. И женили царя снова. На Евдокии Стрешневой. Родился наследник - Алексей, Алешенька, сынок.
          
Теперь дела пошли еще лучше. Войны не было. Дипломатия процветала. Послы от шведского и датского королей, от голландских Штатов и Людовика XIII, от шаха Аббаса и австрийского императора прибывали один за другим. И мы воевали только с крымцами.
           В 1632 году умер наконец польский король Сигизмунд III. В Польше началось межвластие, ссоры, предвыборная кампания, и наши сразу объявили всеобщую мобилизацию. Нужно было возвращать свое.
          
"Война началась счастливо!", - зарокотал Историк. Он перечислил нам несметное количество микроскопических "городов", которые с наскоку были захвачены воеводами Шеиным и Прозоровским. Потом 8 месяцев топтались под Смоленском, который от голода уж хотел сдаваться, но случилась беда, - в Польше "устроились дела". То есть, кончились дрязги вокруг Сигизмундова наследства, и Белый Орел снова превратился из сентиментальной курицы в боевую птицу. Королевич Владислав стал королем, навалился на Смоленск, а польские дипломаты науськали на Русь крымских голодающих. Канцлер Радзивил писал в ставших уже модными мемуарах: "Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо".
          
Конечно, "хорошо вышло", пан. Крымцы налетели на окраинные поместья русского дворянства. Дворяне сразу - штык в землю и порысили спасать свои закрома. "Немецкие" наемники Маттисона частью перебежали к королю.
           Шеин перешел к обороне. Получил указ царя: засесть и не высовываться. Русские ушли в "табор", запалив шнуры к зарядам в заминированных пушках. Тут же прошел осенний дождичек - дело было в сентябре 1633 года - фитили погасли, и пушки достались молодому королю. Он их сам лично и осмотрел.
          
Поляки заняли все дороги, захватили в Дорогобуже все армейские склады, стиснули кольцо окружения. Наши выскочили было подраться, но потеряли 2 000 человек. Становилось совсем худо. С окрестных холмов била польская артиллерия, еда закончилась, настал декабрь с холодами. Наши 500 человек пошли в лес по дрова, и все были вырублены под корень. "Немцы" наемные распсиховались, стали обвинять друг друга в измене. Лесли пристрелил Сандерсона прямо на глазах у главкома Шеина. Короче, дисциплина упала до нуля. И начались переговоры. 19 февраля 1634 года русская армия сдалась.
          
Кампания эта так не задалась еще и потому, что
1 октября 1633 года у нас умер Филарет. Четко скомандовать было некому, и армия князей Черкасского и Пожарского медлила под Можайском. Теперь "неустройства" снова грозили нам самим.
          
Из-под Смоленска вернулся Шеин, - как раз поспел к собственной казни. Ему прочитали обвинение в военной бестолковости, потом - в корыстных делах, потом - в строгости к солдатам, которым он мешал грабить местное население, чем подрывал боеспособность армии. Припомнили Шеину и прежний плен, и "гордость при отпуске" в поход, и столько всякого-разного, что отрубленная его голова не успела ничего толком запомнить.
          
Остальным воеводам тоже не поздоровилось. Измайлова казнили за болтовню при сообщении о смерти Филарета, других перепороли и сослали в Сибирь за неудачную кампанию. Вернее, за компанию.
          
Писец определенно отметил, что дело Шеина вышло политическим, что покойный Филарет ввел небывальщину - "немецкое" командование русскими войсками, а Шеин перед иноземцами возгордился, вот они его и оклеветали.
           Переговоры с поляками закончились 4 июня 1634 года договором "о вечном мире" и почти дружбе, поляки предлагали даже завести "одинакие деньги". В знак доброй воли король выдал русским послам тела бывшего царя Василия, его брата Дмитрия и братниной жены, скончавшихся в придворном плену. Наши имели полномочия выкупить эти тела за 10 тысяч, но Владислав отдал их бесплатно, в шикарных гробах. За это получил ответную любезность - 10 сороков соболей на 3 674 рубля, - по 9 рублей с копейками за шкурку. Шуйского доставили в Москву и с честью похоронили среди царей в Архангельском соборе. Он и сейчас там лежит, можете зайти и посмотреть.
          
А Михаил "Филаретович", как его с подколкой называли поляки, остался править нами один одинешенек.
          
Так в буднях и праздниках, казнях и проказах родилась вторая наша великая династия - Романовская. И дальше уже она потащила Россию цугом своих царей и цариц, погоняя нашу колымагу плетьми, кнутами да батогами через последние 300 лет ее великой истории.
          
Если коротко обозначить более чем тридцатилетнее царствие Михаила, то можно обнаружить в нем три основные дела: многостороннюю дипломатию - раз уж воевать не получалось, внутренние разборки с казаками и дела сватовские.
          
Дипломаты спорили о границах, но еще более настойчиво пререкались о правилах написания государева титула и протокольных отношениях.
          
Поляки с ласковым выражением лица хотели доконать Россию нелепыми нововведениями:
          
- А давайте мы будем нанимать ваших солдат в нашу службу? Вам - валюта, нам - проверенное войско, народам нашим - дружба и соединение.
Ответ:
           - Никак нельзя! Воин окажется на чужбине без православного попа, перестанет ходить к службе и, будучи нечаянно убит, попадет прямо в ад!
          
Следующее предложение:
          
- Парень девку полюбил, так пусть себе на ней женится.
Ответ:
          
- Да вы с ума сошли! Наш парень - на вашей девке? Грех!
          - Ах, наоборот, ваша девка - на нашем парне? Извращение! Нет, браки с иностранцами нужно запретить настрого и навеки.
          
Теперь русская претензия:
          
- Чего это ваши приграничные шляхтичи государев титул в переписке полностью не пишут?

Ответ:

          - Титул вашего государя слишком "просторен", наши воеводы - люди не шибко грамотные, так вы уж их извиняйте.
          
Наши:
          
- Как это "извиняйте"? Мы своим уездным грамотеям сразу разослали инструкцию, как писать титул короля, и спрашиваем с них строго, вплоть до сечения. А ваших извинять? Вот, паны Калиновский и Жолкевский-младший назвали нашего царя не "самодержцем" всея Руси, а "державцем", так дайте ж им кнута, в конце концов!
          
Паны отвечают:
          
- Эти провинившиеся уже наказаны очень строго. Их в сейме публично "похулили, назвали людьми простыми, неучеными", и им стало стыдно до обморока. А "кнутить" вольного шляхтича по-московски, - это "дело несбыточное".
          
- А называть государя то Михаилом Филаретовичем, то Федором Михайловичем, - это ли не преступление? И опять - без наказания?
          
- Так они ж нечаянно, без злого умысла. Мы их пожурили, а вину доказать нечем. Римское право. Презумпция невиновности.
          
Вот вам и Европа! Ну, как общаться с дикарями? Разве что жениться?
          
У царя были дети, и хотелось их пристроить за бугор. Нравились нашим западные свадьбы да балы.
          
Вот, король Владислав женился на сестре "римского" императора Цецилии-Ренате. Звал в Вену наших, соглашался даже свадьбу отложить до приезда дорогих гостей. Но наши уперлись: грязь, дорог нет. Потом послали подарки, чтобы снять неловкость: братину золотую с крышкой за 2000 рублей, всю крытую яхонтами, лалами, изумрудами и жемчугом, так что не видно было, куда пиво наливать; 4 сорока соболей на 1500 целковых, да два соболя живьем для зверинца или игры. Послы в прибавку к подаркам получили инструкцию, как государей величать, да как к ручке королевы прикладываться, да чтоб вы не упились, как свиньи, и за столом сидели "остерегательно", без мата. А мелочь свитскую за стол с собой не брали, ибо ее от пьянства и бесчинств всё равно не удержишь. Еще велено было заказать заграничным мастерам "лица" Филарета, Михаила и бывшего царя Шуйского. Как уж несчастный живописец рисовал этих дальних и покойных господ, не понятно. Видать стоял с ним рядом наш Писец и подсказывал: "Бородку государю :", - следует "просторный" титул, - "поприбавь, любезный, поприбавь. А власы на голове царя Василия Иоанновича, поубавь". Так что фотороботы, небось, получились узнаваемые.
          
И были красивые торжества. И послов наших посадили по праву руку от королевы, а легата папского задвинули налево - откуда крестится. И все вместе восторженно глядели на невиданное действо - "комедию".
          
Хотелось так жениться и самим. Тут же возник подходящий случай.
          
Датский король Христиан попросил вернуть "кости" принца Иоанна, скончавшегося от сватовства к дочери Годунова. Останки принца датского с честью отправили восвояси и стали разведывать, какие еще принцы там остались, - три дочери подрастали у царя, и старшая Ирина уже нервничала.
          
Дальнейшая история приводится в затянутом изложении не потому, что она в чём-то необычна, она необходима для иллюстрации разницы в поведении и мировоззрении двух взаимодействующих сторон, европейской и русской. Опускаем многотомные описания посольских переездов по тысячеверстной грязи, пробрасываем многомесячные ожидания аудиенций, ежечасные обмороки и вопли от неправильного склонения и спряжения царского имени. Оставляем только очищенный продукт.
          
Становится известно, что у датского короля есть неженатый, молодой сын прекрасных достоинств - Вальдемар (Вольмар). Посылается разведка - тайно срисовать портрет королевича. А для отвода глаз заказать и портреты короля с другими сыновьями. Художников обнаруживают и укоряют:
          
- Как же вы рисуете заочно? Нужно же стоять прямо перед объектом, кисть держать в правой руке, ну, и так далее.
          
Король дарит русским несколько приличных портретов и только потом спрашивает, зачем они царю. Наши изворачиваются: "Государевы мысли в Божиих руках".
          
Христиан не отстает:
          
- Если вам королевич нужен для воинской службы, то - пожалуйста. А он у нас еще и по-французски знает, и по-латински, и по-итальянски, и по-верхненемецки.
          
Летом 1641 года Вальдемар неожиданно сам появляется в Москве в составе посольства. Жуть, что началось тут. Пришлось посольские хоромы и конюшню "хорошо осмотреть, вычистить, худые места починить, окончины повставлять" и даже навоз со двора вывезти.
          
Хотел Вальдемар представиться царю по-европейски - при шпаге.
          
Отказано.
          
Хотел добыть портретик принцессы Ирины Михайловны, - фигу. "У наших великих государей российских того не бывает, чтоб персоны их государских дочерей, для остереганья их государского здоровья, в чужие государства возить". Просто посмотреть тоже отказали.
          
Но следом тут же послали сватов с соболями на 2000 целковых.
          
Соболя быстро кончились, но эффект произвели. Королевич согласился жениться втёмную. Наши стали приставать, чтобы он в Москве перекрестился в православие. Тут уж все благородные рассмеялись и уперлись. Послы оставили это дело на потом. Их за это поменяли с укоризной.
          
Новый царский посол Марселис объявил в Копенгагене царское обещание отдать королевичу Ярославль и Суздаль, в вере препятствий не чинить, личную лютеранскую церковь разрешить.
          
Датские знатоки московской жизни забеспокоились: "Как это, королевичу ехать в Москву, к диким людям, там ему быть навеки в холопстве, и что обещают, то не выполнят". Король забоялся надеяться на голое царское слово и запросил ответы по 5 пунктам - как царевич будет жить в Москве? Получен был ответ. По всем пунктам - полное согласие: и о приданом, и о вере, и о наследовании, и о форме одежды. Верь, во что хочешь, носи, что модно, ешь-пей, сколько влезет. Точка. Подпись. Государева гербовая печать.
          
Поверили.          
          
В декабре 1643 года принц Вальдемар переехал русскую границу. Россия встретила его радостно. Везде вручались хлеб-соль и взятки на будущее - соболями и золотом. Принц опешил. Ему сказали, что надо брать, таков обычай, а то хозяева обидятся. В Опочке с дверцы кареты дорогого гостя ловкие люди вырезали аршин бархата. Так что, гостеприимство обрело привычный баланс.
          
Приехали в Москву. Тут было опять хлебосолье, приемы, подготовка договоров о торговле хлебом. А как же свадьба? Где невеста? Дайте ж хоть глазом ее охватить. Молчание. Пауза до 8 февраля 1644 года. Меж лопатками начинает чесаться: за хлебом-солью могут что-нибудь и вырезать.
          
Правильно! Приходят от патриарха и начинают мягко настаивать на вступлении жениха в православие. Жених вежливо и удивленно отказывается, - обо всем же договорились! Начинается усиленное давление. Королевич отказывается упорно. Душат неделя за неделей - и сам царь, и люди патриарха, и каждый встречный. Королевич отказывается решительно, стыдит царя перед Европой:
          
- Вас и так считают дикими людьми. Вы же слово давали, печать ставили!
          
- Так мы ж и не отпираемся. Но жениться вам можно только по-нашему.
          
- Тогда отпустите меня домой, - команда жениха начинает укладывать чемоданы.
          
- Никак мы вас отпустить не можем. Ваш папаша вас нам отдал.
          
- Так он же нас "отдал" жениться а не му-му водить!
          
Диалог тянется и тянется.
          
Чтобы задурить возмущенную Европу, обнаруживаются жуткие преступления датчан и прочих. Они, оказывается, возами (!) провозят на Русь табак, настрого запрещенный церковью. И кто-то этот табак покупает и курит, курит, курит! Короче, все кругом виноваты.
          
Тогда Вальдемар пытается бежать. Его ловят. Он вырывается у стражи. Происходит ночная схватка на шпагах. Шпага против бердыша не тянет. Королевич снова оказывается под домашним арестом. Угрожает самоубийством. Не верят. У него начинаются сердечные приступы - симуляция!
          
И "брак по-русски" длится еще год - до смерти настырного "свёкра".
          
А вот, еще один случай государева упорства (такое упорство, да в мирных бы целях!).
          
Спит государь, и во сне желает наблюдать русалку или единорога. Ан, нет. Снятся ему одни только кровавые мальчики. И всё в цвете, с душераздирающей озвучкой и титрами типа: "Всенародно избранный государь, царь всея Руси:", - окончание титула вонзается клином меж звёзд, отчего там сразу начинаются звездные войны, - ":наказывает ближним боярам строго стеречь малолетнего преступника, государева вора и самозванца Ваньку, чтобы оный из темницы не сбежал, но к приятной казни своевременно был приуготовлен".
          
И пробуждается государь, и вздрагивает. Не от того, что младенца повесил, а от того, что всех этих проклятых младенцев не перевешаешь. Вон, коллега Ирод перебил 44 тыщи сопливых, а главного гада всё равно проморгал. Как бы и у нас не было беды.
          
И точно! Входит сонный дьяк и докладывает, что наши люди в Польше на базаре слышали, будто некий польский дворянчик Луба в раннем детстве, в Москве числился сыном ихнего полка и был утвержден польскими оккупантами на роль малютки Лжеивана Лжедмитриевича. Хотели коварные паны настоящего Ванюшку выкрасть, а Лубёнка подсунуть под петлю. Но сорвалось, наши караулили крепко. Теперь парнишка подрос, почти состарился, ни на что не претендует, но история его всем известна, и осадок от нее какой-то неприятный.
          
Царь-отец, естественно, приходит в ужас. А ну, как этот Луба назовется натуральным Ванькой? Нет, надо это дело завершить. Тут же следует демарш полякам:
          
- Собирались отдать гадёныша на повешенье, так отдавайте!
          
Поляки возражают:
          
- Это было на войне, шляхетское самопожертвование предназначалось во спасение жизни законного царевича, сына нашей любимой царицы Марины. А сейчас у нас с вами вечный мир. Луба - честный польский шляхтич. Сам - за малолетством тех времен - ничего не помнит, вины на нем нет. Как же его вешать?
          
- А вешать его так. Строим подставку из неструганных досок. Сбоку устанавливаем деревянный "глаголь":
          
- Да нет. Мы не о технике. Мы об этике.
          
- Просим не выражаться! - продолжают наши настаивать на разбирательстве, грозят разрывом дипломатических отношений, требуют Лубу на Лубянку, хоть поглядеть, каков он есть.
          
Полякам отношений жаль. Они отправляют Лубу с посольством. По приезду в Москву послы обнаруживают всенародное предвкушение и оживление у Лобного места. Послы держат Лубу в помещении посольства, на казнь не выдают. Наши ежедневно требуют неявного самозванца "на государево рассмотрение", но штурмовать посольство не торопятся. Дело тянется полгода и тоже заканчивается без крови только со смертью самого пострадавшего - его величества царя.
          
А вот еще пример его же "величества". Костью в горле государства и государя торчали казаки.
          
История казачества - по сей день - пример величайшего двуличия государственной мысли.
          
Что есть казак? Слово это происходит - по наиболее распространенному мнению - от "козар", "хазар". Этими словами в древности называли не только вольных граждан хазарского каганата, но и бродячих степных жителей без роду, племени и социальной принадлежности. Постепенно казаки из существ разномастной азиатской породы превратились в более или менее русских, - по мере массового бегства на южные окраины крепостных, бандитов в розыске, монастырских крестьян, религиозных уклонистов, обиженных сильных людей и другого асоциального элемента. Жили казаки грабежом, потому что спасались от земледелия и уголовных преследований. Молились казаки на вербу, потому что не ладили с церковью. Всё это было московскому государству противно, но на казачество долго закрывали глаза. Потому что грабили казаки чаще турок, чем русских. Иногда их удавалось даже натравить на врага, иногда - нет.
          
Первым решил уничтожить фигуру умолчания Годунов. Он относился к казачеству однозначно: вор должен сидеть в тюрьме. На границе Дикого Поля даже хотели построить казачью резервацию - город Царев-Борисов, но не успели. В Смутное время казачество показало себя во всей красе: оно, собственно, и было главной движущей силой самозванства.
          
Михаил Фёдорович, царь пуганый и сквалыжный, старался о казаках забыть, ничего решительного не предпринимать и вообще все дела по казачеству передал в посольский приказ - разбираться с вольным Доном, как с заграницей. И стали казаки сами проводить "внешнюю политику". Они совсем измучили турецкого султана набегами на черноморское побережье. Султан жаловался Михаилу. Михаил уговаривал и пугал казаков. Казаки слушали, но кушали.
          
Тогда турки стали укреплять Азов - свою главную крепость на нашей стороне Черного моря. Каменные стены были обновлены, прокопаны новые водяные рвы, насыпаны валы, построены башни. Внутри возведен прочный замок, на берегах - передовые крепости. Отборный четырехтысячный отряд янычар приступил к охране Азова...
          
Весной 1637 года казаки собрали круг, и атаман предложил войску совершить великий подвиг: "Смыть вины свои перед государем, сделать то же, что сделал Ермак, открыть Москве свободный доступ к морю, дать ей возможность торговать со странами всего света, пойти посечь басурмана, взять город Азов и утвердить в нем православную веру".
          
Атаман Иван Каторжный поехал в Москву с донесением о намерении взять Азов и подарить его государю. Москва аппетитно промолчала.
          
Казаки осадили Азов. Три недели вели земляные работы. Получили сведения разведки, что к Азову идут наскоро собранные в Керчи, Темрюке и Тамани турецкие отряды. Бросились на них. Произошел скоротечный конный бой. Казаки разогнали турецкие полки и снова принялись за осаду. Под руководством немца Ивана Арадова начали рыть подкоп, который 17 июня был готов. В 4 часа ночи грянул взрыв. В проломе началась страшная сабельная схватка. Весь следующий день не прекращалась борьба на улицах. Везде валялись убитые, от пролитой крови земля стала скользкой. К вечеру 18 июня турки не выдержали, оставили город и в панике бросились в степь. Конные казачьи станицы понеслись за ними. Еще три дня продолжалась осада внутреннего замка, наконец, он пал, и защитники его были вырезаны.
          
В Москве на взятие Азова сделали радостное лицо. Казакам даже выслали повышенное жалованье. Эти шесть тысяч рублей, предназначенные для раздачи, решением общего собрания были истрачены на укрепление Азова.
          
Турки предприняли несколько безуспешных попыток отбить город. Новый султан Ибрагим поклялся взять Азов и собрал огромную армию. Казаки все еще пытались достучаться до небес и просили царя "взять Азов под свою руку". Наконец, их заметили. Последовал строгий выговор с занесением в бумагу посольского приказа: ступайте восвояси от греха! В Константинополь Михаил послал извинения: "Донские козаки издавна воры, беглые холопи: И вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать". Далее по тексту царь обещал за казаков не вступаться и советовал, как их взять "в один час".
          
А наивным станичникам жаль было пролитой крови, и они поцеловали крест, что не сдадут города. Цена этого поцелуя оказалась невпример выше княжеской. Началась великая, трагическая эпопея, именуемая в истории Азовским сидением.
          
Атаманы Наум Васильев и Осип Петров с 5365 казаками приготовились к непривычной войне в осаде. 800 казачьих жен отказались покинуть город и с детьми присоединились к защитникам.
          
Весной 1641 года войско под командованием сераскир-паши Гуссейна двинулось посуху и на судах из Константинополя. 24 июня турки подошли к Азову. Одних мастеров осады у них было 6000 - больше, чем всех казаков с бабами и детьми. Турки наняли венецианских кораблестроителей, немецких знатоков подкопа, французских строителей земляных фортификаций, греков и шведов для прочих нужд. Видимо, эти посланцы объединенной Европы были не слишком обременены христианской совестью...
          
Собственно турецкого войска пришло 100 тысяч. Да еще пригнали вдвое больше рабов для ведения земляных работ. Трехсоттысячная толпа окружила Азов. Получалось - один к пятидесяти! Турецкая артиллерия включала 129 тяжелых орудий, 32 мортиры, 674 легкие пушки. С моря Азов блокировали 45 больших кораблей и "несметное" количество мелких судов.
          
Для начала турки предложили казакам 42.000 червонцев за тихую сдачу. Последовал отказ и встречное письмо турецкому султану с матерными анекдотами и вежливыми угрозами. На рассвете 25 июня оскорбленные янычары без подготовки бросились на приступ. Им дали ступить на скрытые рвы, по которым были заранее пристреляны казачьи пушки. Турецкие толпы провалились и застряли во рвах. По ним ударили со стен густой картечью. Началась страшная бойня. Все жители города - даже женщины и дети - принимали участие в обороне. Турки не считались с потерями, но не смогли взять города - их сбросили с уже захваченных стен.
          
В этот день были убиты шесть янычарских командиров и шесть тысяч немецких наемников. Трупы лежали вокруг города в несколько сплошных слоев - высотой по пояс. За выдачу каждого убитого янычара казакам предлагали по одному золотому, за каждого командира - по сто серебряных рублей. Опять не взяли казаки турецких денег, но и погребать мертвых не мешали...
          
Два дня турки хоронили убитых, потом навалились снова. Были вырыты рвы и насыпаны валы выше городских стен.
          
Тогда казаки простились друг с другом и напали всем войском на трехсоттысячную турецкую толпу у стен Азова. От наглости налёта среди воинов-интернационалистов началась паника и давка, случились страшные потери. Казаки захватили 28 бочек пороха, которым тут же взорвали многотрудные инженерные сооружения.
          
Турки отошли и насыпали новый вал длиной 5 верст, на гребне которого были установлены тяжелые пушки. Началась бомбардировка Азова.
          
Казаки зарылись в землю, устроили землянки, подкопы за стены, через которые совершали партизанские вылазки. Турки рыли встречные подкопы. При смычке происходило подземное фехтование.
          
Последовали 24 дня бомбардировки и непрерывных атак. Однако, значительного успеха они не принесли, а в перенаселенном турецком лагере закончилось продовольствие и начались болезни. Гуссейн-паша запросился у султана отложить осаду до следующей весны. "Возьми Азов или отдай голову" - был ответ...
          
В течение двух недель сентября предпринимались ежедневные 10-тысячные атаки на стены Азова. Ночью 26 сентября после четырехмесячной осады казаки опять стали просить друг у друга прощения, они обессилели полностью и решили выйти из города - умереть под его стенами.
          
Вышли: И сквозь утренний туман увидели пустой турецкий лагерь, а вдали - посадку последних турок на корабли. Нормальные осажденные на цыпочках вернулись бы в крепость. Казаки бросились в бой, захватили еще восемь знамен...
          
Так закончилась Азовское сидение. Казаки потеряли 3000 убитыми, все остальные 2000 были ранены. Среди них не нашлось ни одного предателя, и "братья" московского царя до самого отплытия в Гелеспонт не узнали численности осажденных...
          
После этого дважды направлялись посольства в Москву с предложением принять Азов в дар и проч. Царь ответил похвальной грамотой и 5000 рублей, послал инспекцию для осмотра Азова, обещал пороху и хлеба...
          
Славный монарх не решался присоединить Азов и обозлить турецкого кореша, но и слышать обвинения в малодушии тоже не хотел. Дело решили чисто демократическим путем.
          
3 января 1642 года по азовскому вопросу был созван Великий Земский Собор.
          
Московские чиновники посоветовали отдать Азов казакам, как будто те и так им не владели...
          
Московское дворянство, ссылаясь на свою бедность, просило поручить оборону Азова казакам и добровольцам, а их от службы уволить...
          
В поддержку победителей дружно выступили делегаты приграничных и окраинных городов - Новгорода, Смоленска, Костромы, провинциальное дворянство, купцы, разного звания "мелкие" люди.
          
Собор продолжался почти год и завершился похвальной резолюцией: "Всевеликому Войску Донскому Азов оставить,
возвратиться по своим куреням, или отойти на Дон, кому куда пригодно будет"...
          
Азов был взорван. Турки пришли на голое место и построили огромную, несокрушимую крепость невиданных размеров...
          
От такого расстройства донцы впредь стали жить, как пришибленные, - только мирной охотой, рыбной ловлей да царским жалованьем.
          
Но им-то хорошо было на воле, а царь наш батюшка совсем извёлся в радении за народ, в запутанных и неразрешимых делах, исстрадался от господней несправедливости. Ну, за что господь прибрал у него двух малых сыновей в один квартал? За что наслал на великого государя какую-то гадкую болячку?
          
В апреле 1645 года три заморских доктора рассмотрели "воду", полученную из тела царя для анализов. Диагноз был суров: "Желудок, печень, селезенка, по причине накопившихся в них слизей лишены природной теплоты и оттого понемногу кровь водянеет и холод бывает, оттого же цинга и другие мокроты родятся". Царя посадили на строгую диету, давали ему "составное рейнское". Ёрш не помог. Опять всё нутро государево было "бессильно от многого сидения, от холодных напитков и от меланхолии, сиречь кручины". Тут уж на царе стали пробовать "пургацию", "составной сахар", порошки от головной боли. Даже желудок стали ему "смазывать бальзамом".
          
12 июля, в свои именины царь дошел до заутрени. Но в церкви его что-то подкосило, и пришлось нести его во дворец, выслушивать царские поучения о необходимости страха Божьего, пункты завещания, наставление боярину Морозову и наследнику Алексею.
          
Успел царь исповедаться, "приобщиться святых таин" и скончаться в третьем часу ночи.
          
Зато не успел царь казнить Лубу, крестить насильно принца датского Вольдемара, состряпать дело врачей.
          
Всему свое время!

Предыдущая главаСодержаниеСледующая глава



© Sergey I. Kravchenko 1993-2012: all works
eXTReMe Tracker