Предыдущая страницаСледующая страница

Неисправимый Горбатый

И                
                
                
ван Васильевич был провозглашен великим князем еще при жизни отца. Василий Тёмный знал, что при его грехах и новизне прямого наследования немало найдётся претендентов на престол. Поэтому и спешил он оформить дело побыстрее. За глаза Иоанна называли Горбатым. То ли он, правда, был сутул или горбат, то ли поведение его в быту и делах было непрямым.
        Новый князь сходу потянул упряжку в правильном направлении. Он не стал переосмысливать политику государства. Он с детства знал правила игры и был готов к ней.
        Историк с восторгом представил нам нового властителя.
        "Счастливый потомок целого ряда умных, трудолюбивых, бережливых предков вступил на московский престол..." - начал он профессорским тоном, притормаживая на запятых, чтобы мы, - его ленивые слушатели, - успевали записывать. Но Писец увлёкся игрой в "балду", которую я подсунул ему как знатоку русского языка. А сам я откровенно скучал.
        - Что вам, сударь, не нравится на этот раз? - возмущенно и обиженно прервался Историк.
        - Ничего, ничего. Я вспоминаю имена "умных, трудолюбивых и бережливых" предков Горбатого. Их нужно золотыми звёздами впечатать в какую-нибудь столичную мостовую, чтобы москвичи помнили, кому обязаны своим счастьем. Да и гости столицы, приезжающие из ободранных и голодных провинций за едой и одеждой, тоже должны иметь место, куда плюнуть с досады.
        Историк надулся и продолжал уже нормальным голосом:
        "Дело собирания Северо-Восточной Руси могло почитаться уже законченным; старое здание было совершенно расшатано в своих основаниях, и нужен был последний, уже лёгкий удар, чтоб дорушить его".
        - Ну, а я тебе что говорил? - толкнул я в бок "обалдевшего" Писца, - они любили рушить, ломать, а не строить. Все прыжки и пируэты князья совершали вокруг российской землянки, а не вокруг ордынского сарая. Сейчас бы Историку завопить в радостном предчувствии, что пора завалить Сарай, что он уже качается под свежим донским ветром. Ан, нет. Валить им надо не Сарай, а Россию - ту, что наросла диким крестьянским мясом на кривом скелете Рюриковой генеалогии.
        Историк упрямо продолжал нести околесицу:
        "Отношения всех частей народонаселения ко власти княжеской издавна уже определились в пользу последней: надлежало только воспользоваться преданиями, доставшимися в наследство от Византийской империи, чтобы выказать яснее эти отношения, дать им точнейшее определение".
        Мы с Писцом захихикали под парты: нам увиделась красивая сцена:
        На просторном склоне кремлёвского холма, там, где сейчас Васильевский спуск, собрались толпы праздношатающихся москвичей. Бьют колокола сорока сороков московских церквей. По небу тихо пробираются кружевные облака. Из-за поворота Москва-реки выплывают белокрылые корабли с гостями и дарами из Твери, Новгорода, Европы, а если "выказывание отношения" затянуть лет на сорок - к концу правления Горбатого, так и из Америки! Крестные ходы от разных епархий наматывают обороты вокруг златоглавых соборов. На Красной площади тоже не продохнуть. На Лобном месте артистично рубят головы государственным преступникам из прошлогодних подвальных запасов. Из Спасских ворот выходит Государь Иван Васильевич с немалой свитой. Писец залазит на бочку и звонким голосом читает сказ собственного сочинения, как православная Русь пошла есть от Византии, да какие в этой Византии бывают чудесные погоды, - ну прямо, как здесь и сейчас!
        Постепенно наивные москвичи начинают грезить наяву, и видеть, как в Константинополе все ходят в белых одеждах, а императоры Константин и Роман - так и в золотых! И святая Ольга - вот она, живая - внимательно слушает азы христианства, которые Константин нашёптывает ей в ухо. И оттуда, из древних святых палестин вдруг начинает неумолимо надвигаться на Россию православное благочестие. И теперь Москва сама становится центром Вселенной, раз уж Константинополь вырезали турки, а Рим тамошние попы пропили германцам. И, ясное дело, что всё это московское величие и благополучие никак невозможно без светлого и великого князя Иван Василича, многие ему лета!
        Народ заходится в восторженном крике, трезвые орут: "Слава! Слава!", но большинство перебивает их: "Аминь!".
        Писец призывает собравшихся поднатужиться и дать "точнейшее определение" великому князю "иже с ним". И сразу из толпы на скользкую стенку Лобного места вылазит какая-то странная личность и начинает определять князя татарскими словами. Толпа гудит. Все понимают, что эти слова как раз и дают точнейшее определение князю, его роду и потомству, вдовствующей княгине - его матери, планам князя утопить в крови русскую Тверь, русский Новгород, русскую Рязань и почти русскую Казань - родину оратора.
Присутствующие в толпе активисты - работники каких-то неведомых московских контор, тут же кидаются к болтуну, сбивают сироту казанскую с ног и вне очереди тянут в серёдку Лобного места, где пыхтит и кряхтит от непомерных усилий потный культурист с говяжьим топором. Подаётся знак на колокольни прибавить громкость. Звук колоколов взрывается, глушит толпу и даже достигает небес. Там, правда, на него не обращают никакого внимания...
        Тут мы с Писцом приходим в себя и долго сидим молча, наблюдая, как почтенный историк зачем-то шевелит губами в кромешной тишине.
        Итак, Иван возглавил государство и сразу взял быка за рога, а свой рог оборотил в сторону ненавистного Новгорода. Пора его было брать. Все условия к тому были хороши. Иго кончалось, его не отменяли только на всякий случай. Русские княжества замерли в предсмертной немощи. Литва и Польша грызлись между собой.
        В самом Новгороде было два приятных обстоятельства. Там служил владыка Иона, волей-неволей подвластный московскому тёзке митрополиту Ионе. Его можно было запугать карой небесной и опалой земной. Так что, церковь в Новгороде лила воду на московскую мельницу, - не зря отлынивали старинные новгородцы от пометки крестом!
        Вторым приятным фактом было то, что Новгородом правила баба. Звали её Марфа. Она была вдовой посадника Исаака Борецкого. Иоанн думал, что сбить эту тряпичную куклу с кипящего новгородского чайника будет легко.
        Потянулась череда враждебных действий. Подстрекаемые семейством Марфы-посадницы новгородцы придержали дань, перестали ходить на суд к московскому послу, стали потихоньку возвращать земли и воды, отнятые Тёмным. Литовская партия уговаривала новгородцев вступить в конфедерацию с западными соседями, оборотиться с дикого Востока на просвещенный Запад. Тут, как на грех, в конце 1470 года умер владыка новгородский Иона. Без его окриков и угроз анафемой новгородцы расслабились и пригласили к себе из литовского Киева князя Михайлу. Вскоре состоялись честные выборы нового владыки. Жребий выпал на представителя московской партии Феофила. Другой претендент, ключник покойного владыки Пимен воспользовался доступом к кассе, передал деньги Марфе для раздачи взяток. Эти воровские дела и вовсе раскололи Новгород. Народ зашумел, забегал, Пимена схватили, пытали, отняли у него остатки украденных денег, да заодно и дограбили церковную казну дочиста.
        Дипломатия между Москвой и Новгородом продолжалась до весны 1471 года, когда погода позволила Москве "сесть на коня". Набрали с собой мелких родственников и отряды "служилых татарских царевичей". Писец с честью выполнил нелёгкую задачу - в двух словах сформулировал наступательную доктрину, оправдал князя за убийство соотечественников, да и восславил его до небес: "Новгородцы отступили не только от своего государя - и от самого Господа Бога; как прежде прадед его, великий князь Димитрий, вооружился на безбожного Мамая, так и благоверный великий князь Иоанн пошел на этих отступников"... Тут я хотел треснуть наглого писаку в гривастый затылок, да не дотянулся - увёртлива оказалась чернильная сволочь! Ну, так я отобрал у него обратно пачку размеченных листков для игры в "балду".
        Московская армия вторглась в новгородскую землю с приказом: разойтись веером, жечь, пленить и казнить жителей без милости. 29 июня усталые каратели собрались вокруг князя в Торжке. Армия получилась большая - в несколько десятков тысяч, - напуганные удельные князьки сгоняли народ под московские знамена. Даже Псков, давний побратим и сострадалец Новгорода, на этот раз предал его.
        В Новгороде началась поголовная мобилизация. Но войско, собранное из купцов, крестьян, гончаров и плотников, поднималось трудно. Приходилось то и дело  ловить дезертиров и бросать их в Волхов.   40 тысяч новгородцы всё-таки собрали. Двинули на предательский Псков, но промахнулись. Попали на полк великого князя Иоанна. 14 июля тысяча сороков новгородских схватилась с сотней сороков московских. Москвичи не выдержали, побежали, но тут в тыл новгородцам ударила татарская конница. 12 тысяч новгородцев было убито на месте. Остальные скрылись. Победителей было слишком мало, чтобы организовать погоню.
        В те же дни еще одна, двенадцатитысячная, новгородская армия князя Шуйского была разбита другим московским полком - тоже в сто сороков.
        Однако, в этот раз Новгород еще не был взят Иоанном. Новгородцы подкупили его братьев и бояр, и те упросили князя смилостивиться и обойтись выкупом в 15000 рублей. Тут же подоспели телеги с деньгами. Иоанн оттаял душой, наблюдая, как проворные подьячие считают монеты золотые, да не считая, взвешивают серебряные. Был заключен мирный договор на прежних московских условиях.
        В течение следующих четырех лет Новгород зализывал раны. Но тело его теперь еще быстрее пожирала обычная болезнь. Две партии, Московская и Западная, дрались исподтишка, писали кляузы, судились праведно и неправедно. Осенью 1475 года Иоанн пошёл на Новгород "миром", но "со многими людьми" - на всякий случай. Будто бы обыватели сами позвали его остановить беспредел. Прошли показательные суды, много "западников" было схвачено. Но казней не случилось, - новгородцы выкупали осужденных то за тысячу, то за полторы. Не за человека, конечно, - за всю скамью подсудимых. Иоанн быстро вернулся с деньгами и невыкупленными преступниками в Москву. Теперь вообще все судебные тяжбы новгородцы должны были совершать в Москве, как раньше москвичи - в Орде. Обозы с детьми и вдовами, толпы подсудимых крестьян, возы и кареты опальных бояр новгородских потянулись в Москву на суд и расправу.
        Писец, скучая без "балды", писал горькую правду о судебных и военных издевательствах Москвы над новгородцами: "Этого не бывало от начала, как земля их стала и как великие князья пошли от Рюрика на Киеве и на Владимире; один только великий князь Иван Васильевич довел их до этого".
        Иоанн не успокоился на попрании старины новгородской. Он знал, что демократия - это такая зараза, что чуть зазеваешься, и по всей Руси начнут князей выбирать на вече. И доказывай потом уличной черни, что ты самый способный и умный, трудолюбивый, и честный. Нет, с Новгородской республикой надо было кончать. Оставалось только дождаться случая.
        31 мая 1477 года в Новгороде "встал мятеж". Захар Овин оговорил Василия Никифорова, что тот в Москве присягнул князю против Великого Новгорода. Собралось вече, злость против Москвы вскипела выше куполов Софии Новгородской. Никифорова порубили на части. Злость не утихла. Порубили доносчика Овина. Злость упала до отметки ручного боя. Побили до полусмерти промосковских бояр. Остальных подозреваемых помиловали, взяли с них формальную присягу. Злость спала, но осталось отчаяние от безвыходности, от слабости и предательства западных покровителей. Подколенной дрожью напоминала о себе страшная далёкая Москва. "С этого времени, - вздыхал Писец, - новгородцы взбесновались, как пьяные, всякий толковал своё, и к королю опять захотели". К Иоанну были миром отосланы его наместники. В напутствие новгородцы, как бы извиняясь, говорили, что уж лучше будут жить по старине. Они надеялись, что Москва махнёт на них рукой...
        Итак, повод был налицо. Иоанн заручился благословением матери, братьев, бояр и митрополита. Стал собирать войско. В Новгороде всполошились, послали за "опасными грамотами" для проезда в Москву своих послов. Но Иоанн выслал в Новгород "складную" грамоту о том, что прошлое крестное целование отменяется потому-то и потому-то. Видите, как просто. Не надо плевать в пол, не надо перекладывать грех на попа-самоубийцу. Просто написал казённый документ и свободен!
        30 сентября московское войско двинулось на Новгород, а 10 октября уже ночевало в Торжке. Тут в ноги князю упали новгородские бояре Клементьевы. Они ехали за опасной грамотой, да не доехали. А теперь просились в службу к Иоанну против Новгорода. Предательство - добрый знак! Новгородцы снова и снова посылали за опасными грамотами. Но "опасчиков" сажали в обоз, в Новгород коварно писали, что "опас" уже дан, не давать же другой! А куда ваши опасчики подевались, то Бог весть!
        Иоанн подкрался к Новгороду на 120 верст, потом на 50, потом на 30. По новгородским волостям "ходил меч и огонь". Владыка новгородский Феофил упал в ноги князю, стал упрашивать и умаливать, клясться в верности. Князь молча отвернулся от посла, но велел позвать его обедать. Опять повезли взятки московским боярам. Опять стали соглашаться на неволю. Иоанн молчал, но полки неумолимо придвигал к проклятому городу. Были взяты ближние монастыри и Городище. Прямо на ходу продолжались переговоры с новгородскими послами. В общем, это был пустой базар для отвода глаз. 27 ноября новгородцы увидели своих послов, возвращавшихся ни с чем, за ними переходило замерзший Волхов московское войско. Началась осада. Московские отряды посменно ходили кормиться по волостям. Новгородцы голодали. Каждые три дня владыка Феофил осмеливался снова просить у государя милости.
        - Я не пойму, чего вы просите, - грозно ворчал Иоанн, - я сказал, теперь у вас будет моё государство, как на Низу, в Москве.
        - Ой, да мы же низового государства не знаем и не умеем, - лукавил Феофил.
        - Государство наше таково, - милостиво разъяснял Иоанн, - вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство всё НАМ держать, сёлами НАМ владеть, как владеем в Низовой земле.
        Поняли новгородцы, что свободе их конец. Или конец жизни. Да тут еще слух прошел, что государь всех новгородцев выведет с их заразной земли в свои волости. Шесть дней думали, как быть. Потом согласились остаться без колокола, веча и посадника. Но остаться. Чтобы государь никого в неволю не угонял. - Ладно, согласился государь, не буду. Хотите - верьте, хотите - нет.
        Новгородцы обнаглели, стали добавлять мелкие пожелания, требовать с князя крестного целования. Князь гордо отказался. Подходило Рождество. Послы стали проситься домой - подумать и попраздновать в кругу семьи. Князь не пустил. 29 декабря послы стали просить хоть какого-нибудь решения. Послов впустили к князю. Он сказал им: чего вы просили насчет суда и службы, тем я вас жалую. Послы обнадёженные пошли восвояси. Но скоро их нагнали московские бояре и передали слова Горбатого, что Новгород должен отдать Москве все волости и села. Опять в Новгороде начались совещания, предлагали князю часть волостей, торговались из-за монастырей и дани. Кое-как договорились, и 13 января 1478 года была совершена "присяжная запись". Боярин Иван Патрикеев провел собрание "лучших" новгородцев в закрытой палате. Веча на площади больше не было. После объявления условий компромисса новгородцы были приведены к присяге. По окраинам новгородским поскакали московские дьячки и офицеры, заставляли бояр да "детей боярских" целовать крест на верность Горбатому. Итоговый документ, присяжная грамота, был скреплен 58 печатями. Наместниками Иоанна в Новгороде были назначены братья Оболенские - Ярослав и Иван "Стрига". Сам князь в Новгород въезжал только два раза на короткое время, потому что по улицам поверженного города свирепствовал мор.
        5 марта Иоанн вернулся в Москву. Он привез с собой пленников - Марфу Борецкую и еще семерых новгородских заводил. В обозе князя звякал накрытый рогожкой священный символ новгородской вольницы - вечевой колокол. Марфу со товарищи отправили в тюрьму, а колокол подвергли высшей мере наказания - казни через повешение. Ранним московским утром 6 марта 1478 года он был вздернут на кремлёвскую колокольню - "звонить вместе с другими колоколами".
        Тоска новгородская не унималась. Никак не могли понять в Новгороде нового бытия. Дурью казалось новгородцам после 600 лет республики отчитываться по мелочам, чёрт её знает, в какую Москву. Их великий город привык вести собственную экономическую и внешнюю политику. В культурном плане, Новгород всегда оставался русским. Его хозяйство было обозримым, управляемым, эффективным. Перспективы перед ним открывались европейские. И вот - Москва. Нет, с этим мириться было нельзя.
        А Москву продолжали терзать внутренние распри, предавали и подставляли хранимые про запас ордынские ханы. Москва отвлеклась от Новгорода. Новгородцы снова стали пересылаться с Казимиром Литовским. Складывался опасный союз Новгорода с Литвой и частью Золотой Орды. Дело могло закончиться походом объединенных сил на Москву.
        Здесь просматривается аналогия с мотивами битвы при Грюнвальде. Москва стала реальной угрозой самостоятельности своих "малых" европейских соседей, она заняла место павшего жандарма - Тевтонского Ордена.
        Иоанн снова пошел на Новгород, как бы "миром". Стояла поздняя осень 1478 года, - удобное время для провоза артиллерии по льду новгородских рек, озер и болот. Горбатый снова хитрил - ехал сам по себе, в сторонке. Армия спешно собиралась и двигалась на северо-запад под командованием его сына, - будто бы на немцев. Новгородцы разгадали манёвр и заперлись в городе. Московские приверженцы стали бежать к Горбатому. Архиепископ послал к Иоанну за опасными грамотами для беглецов. "Я сам - опас для невинных и государь ваш", - отвечал князь.
        - Откройте ворота, а я уж разберусь кого пасти, а кого - сами понимаете.
        Непрерывная пушечная пальба подтверждала добрые намерения Горбатого. Наконец, ворота отворились. Новгородское начальство упало в ноги князю. Иоанн продолжал игру. Благословился у архиепископа, громко, чтобы все слышали, провозгласил прощение и милость Новгороду, поселился в доме новоизбранного посадника, - будто бы и не был этот чин запрещен присяжной грамотой и крестным целованием. Пока лилось вино и ощипывались лебеди, пока под рожки и гусли праздновали встречу дорогого гостя, спецназ шуровал по теремам непокорной новгородской верхушки. Владыка Феофил был схвачен и сослан в московский Чудов монастырь с конфискацией имущества, 50 "лучших" людей новгородских подверглись пыткам в ту же ночь застолья. 100 человек были казнены, 100 семей купцов и детей боярских разосланы по низовым городам. Вот кто, оказывается, придумал депортацию народов - Горбатый!
        Теперь за Новгородом присматривали зорко и карали неотвратимо. Каждый год раскрывались действительные и мнимые заговоры. Люди под пытками оговаривали друг друга и просили прощения за оговор уже под перекладиной виселицы. Выселение Новгорода продолжалось: 1487 год - 50 семей купцов вывезено во Владимир, 1488 год - семь тысяч заговорщиков вывезено в Москву, часть казнена, часть - разослана по городам. На их место по московским путёвкам посылались надёжные молодые люди.
        Кругозор Горбатого не ограничивался Новгородом. Он так же жестоко покорил Вятку, Псков, Казань, Рязань, Тверь, Ярославль, Ростов Великий...
        Тут я заметил, что Писец дёргает меня за карман и что-то шевелит губами. Выражение лица его при этом было не-то радостное, не-то тревожное. На мой немой вопрос: "Чего надо?", он подобрался поближе и горячо зашептал чесноком: "Батюшка! Иго кончилось! Кончилось Иго!".
        - Какой я тебе батюшка? - не сразу дошло до меня.
        - Так, нету же Ига! - свистел Писец сдавленным горлом.
        Эх, люди! А ведь, и, правда, миновал же 1480 год! За делами новгородскими да тверскими мы, чуть было, не прозевали великую дату!
        В средней школе нам говорили, что после Поля Куликова Иго тёрло русскую шею ещё ровно 100 лет. Ну, мы думали, что так совпало, и в 1480 году Горбатый разбил полчища какого-нибудь Мамая Второго. Или совершил рейд на Орду, спалил Сарай, да и заложил заодно Волго-Донской канал. Нет. Ничего такого эпохального не произошло. Горбатый продолжал грабить братьев, но, как все наглые и жадные, оказался лёгок на испуг. Братья, - а это были всё двоюродные да троюродные Рюриковичи, - написали Ивану, что хан Золотой Орды Ахмат идёт на Москву с несметными силами, табунами, чумными да сыпными пехотинцами и совсем уж заразными гаремами. Так что, крышка тебе, государь. А вот, если ты нас приласкаешь да приголубишь, будешь держать в чести и в доле, то мы ополчимся и поможем тебе разбить нечестивых агарян.
        "Государь" покривился-поёжился, но согласился. Братья не подвели. Когда в ноябре 1480 года войско Иоанна выстроилось на нашем берегу реки Угры, то на подмогу ему с посвистом налетели двоюродные полки и разогнали туман, поднимавшийся с осенней речки. Орды Ахмата под туманом не оказалось. Ушел коварный азиат. Горбатый нехотя раздал помощникам серпуховские, пермские, ростовские и прочие уделы и занялся обычными делами.
        Что обидно: никаких торжеств в Москве по случаю окончания Ига не сыграли. Не было ни салюта, ни мыльных казней, ни раздачи московских пряников. Даже колокольной сюиты никакой не исполнили - боялись лишний раз трогать опасный новгородский вечевой колокол, который смиренно покрывался зеленью среди проверенных колоколов кремлёвского оркестра...
        Ну, и что нам теперь делать? Главу мы начинали про Горбатого, при нем закончилось Иго, а часть третья нашего повествования под названием "Иго" осталась далеко позади. Но переименовать её нельзя. Переименование уже написанного документа в нашей стране может выйти боком. Посовещавшись, мы решили оставить всё как есть. То есть, Горбатого кончать своим чередом, про Иго - забыть. Писец подсунул нам образец проклятой грамоты, и я заставил его и Историка подписаться, что впредь они меня не осудят, если конец очередной части не будет попадать в год начала следующей, век воли не видать! А я обязался не кривиться и не щуриться при прочтении их цитат. Историк был рад и такому примирению, а Писцу я вернул карточки для "балды" - в благодарность за заслуги перед русской словесностью...
        Так вот, значитца, Горбатый. Он без Ига не скучал.
        У неспокойных братьев умерла мать, бывшая великая княгиня - вдова Тёмного. Она очень умиротворяюще действовала на Иоанна, - уверял Историк.
        - Ничего себе - смирительница! - подумал я, но виду не подал, - мне пришла мысль, что Историк прав. Старая карга переводила стрелки на Новгород и другие княжества, чтобы Горбатый не загрыз своего младшего брата - её любимого сына Андрюшу Большого. Теперь маменьки не было, и жизнь родственников стала подвергаться большой опасности. К Андрею Большому прибежал боярин Образец и стал уговаривать Андрея бежать: в коридорах власти о нём говорили как о покойнике. Андрей кинулся к Ивану Патрикееву - крупному думскому авторитету. Патрикеев шарахнулся от призрака, перекрестясь. Тогда Андрей пошёл прямо к Горбатому и спросил, что да почему. В ответ услышал речь совсем в духе папы Тёмного.
        - Клянуся небом и землёю и Богом сильным, творцом всея твари, что у меня и в мыслях не бывало ничего такого! - божился честный Иоанн и даже стал разыскивать разносчиков нелепого слуха. Изловили шутника Мунта Татищева, устроили ему торговую казнь, - это когда на базаре тебя начинают как бы казнить, кричат, бьют в барабаны, пробуют топор на чёрном петухе, а потом вдруг из толпы выскакивает зачуханный дьячок и зачитывает помилование: ссылку, конфискацию имущества, отсечение правой руки и прочие нестрашные наказания. Иоанн хотел еще Татищеву язык отрезать, да митрополит зачем-то отговорил его.
        Клятву Богом, творцом всея твари, пришлось в муках терпеть целых два года. Но в 1491 году нашелся повод, - Андрей не пошел защищать братский Крым от какой-то мелкой орды. Через полгода Андрей по делам заехал в Москву и был принят очень по-доброму. Выпили, закусили с дорожки. Утром Горбатый позвал Большого брата опохмеляться. Андрей поспешил ударить князю челом за угощение. Брат ждал его в комнате, которую все домочадцы называли "западнёй". Пока братья лобызались да улыбались, бояр Андрея перехватали и рассадили по одиночкам. К самому Андрею вошла толпа московских бояр с "плачем великим": "Ох, государь! Пойман ты Богом да государем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, братом твоим старшим". Стал Андрей думать, при чём тут "творец всея твари", а в это время его сыновей ловили в Угличе и в кандалах сажали в Переяславскую тюрьму. Дочерей "не тронули". Хотел я уточнить у Историка, как это - совсем не тронули, или не тронули посадить в тюрьму, но постеснялся.
        Андрей умер в застенке через три года. Иоанн показательно каялся, плакал, лил слёзы. Попам было велено разговаривать с ним строго и какое-то время "не прощать".
        На возмущение Историка, с чего это я плету? - пришлось предъявить свидетельство, что сыновья замученного остались в кандалах. Остались ли нетронутыми дочери, современной медицине неизвестно. Историк отстал.
        Тут стали подозрительно часто умирать удельные князья, причём как раз в процессе переговоров об обмене, передаче, наследовании уделов. С перепугу все живые начали величать Горбатого Государем.
        Отдельной строкой в Истории наших мрачных времен видна повесть о сватовстве и втором браке Горбатого. Первая, не вполне любимая жена его, Мария, умерла по обычной причине - ни с того, ни с сего. Тело её за два дня лежания и отпевания распухло в несколько раз, поднялось, как на дрожжах, порвало все покровы. Стали болтать, что тут не без яда. Но следствие обнаружило, что на самом деле виновато колдовство: придворная дама Полуехтова тайком носила пояс покойницы ворожее для каких-то тёмных наговоров...
        Вы уже приготовились захватывать лучшие места у Лобного места? Зря. Кина не будет. Государь по-своему покарал колдунов: "несколько лет не велел пускать Полуехтову и её мужа к себе на глаза!". Жесток, но и милостив Горбатый!
        Да. Ну, надо же было теперь и жениться. По-настоящему.
        О таких делах князья всегда советовались с церковными начальниками, сверялись, что грешно, а что не грешно. Стал совет держать и Горбатый. И вот, как нам увиделся этот марьяжный совет.
        В думской палате сидят на лавках бояре, митрополит со своими заместителями, мать жениха - будущая свекровь (она тогда еще жива была). Бояре, набычившись, трудно считают варианты сватовства. Те, у кого есть подходящие дочери, заметно волнуются и суетятся. Но до смотрин дело не доходит, потому что из канцелярии приносят иностранное письмо. Пишет греческий митрополит Виссарион, перебежавший из занятого турками Константинополя в кардиналы при Римском Папе (наши чёрные хмурятся, подкатывают глаза, делают губы бантиком). Передаёт Виссарион предложение Папы Павла II: а не жениться ли великому князю московскому на принцессе Софии? Эта София - племянница последнего Византийского Императора Константина Палеолога, павшего на стенах священного города. Она, - начинают врать Папа и Виссарион, - уже отказала двум крупным европейским женихам из-за их католичества. А вам, православным, она будет в самый раз.
        В думе поднимается шум. Бояре кричат, что у этой принцессы приданного - вша на аркане. Попы попроще клянутся, что точно слышали, будто София не вылазит из католических костёлов, соборов и, что там у них ещё. Мама князя согласна на любую невестку, лишь бы девочка была послушная и ласковая, кстати, а пусть-ка Папа пришлёт её портретик.
        Митрополит Филипп прекращает базар четкой, продуманной речью. Аргументы у него железные:

    1. Ты, государь, грешен. Ой, как грешен, сам знаешь. Но у Бога ни одна тварь не остаётся без надежды на спасение. Вижу путь спасения и для тебя.

    2. Путь этот лежит через женитьбу на царевне греческой, наследнице Императоров Византийских. Девка эта - единственная труба, через которую последняя кровь православных Императоров может потечь дальше.

    3. Что она сейчас под католиками - беда не велика. Они думают через неё тут командовать, смущать православных. Ну, это они обойдутся. Мы тут с ней чего захотим, то и сделаем. В наших-то лесах.

    4. Зато теперь твои дети, государь, получатся внуками Императора Византийского. Москва станет Третьим Римом, если Константинополь считать вторым.

    5. Это даст нам право быть вселенским центром православия, а поскольку оно - единственно верное учение, то и вообще - центром христианства и новой обителью Бога на Земле.

    6. И дальше нам никто не запретит построить великую Империю, новое царство Божье на земле. К счастью Константинополь - под турками, Иерусалим - под арабами, Рим - под всякой блудной сволочью.

    7. И этими богоугодными делами ты, государь, искупишь свои великие грехи, как предок твой, святой равноапостольный князь Владимир, искупил свой блуд и невинную кровь крещением Руси. И тоже, кстати, через женитьбу на дочери Императора.

    8. Так что, потомки твои, государь, впредь будут именоваться Царями, а потом - тоже Императорами.

        - А мне можно? - наивно спросил Горбатый.
        - Можно, - натужно выдавил митрополит, - сначала только Царём.
        Тут митрополит заулыбался. Его не поняли, и всем стало радостно.
        На самом деле, митрополита молнией пронзила счастливая мысль, что при быстром оформлении дела, он, пожалуй, успевает побыть Патриархом. Как бы - православным Папой, наместником правильного Бога среди неправильных религий, церквей и сект.
        Дело было решено, и в Рим галопом отправился московский итальянец, монетных дел мастер Ванька Фрязин. Он околачивался в Москве и принял православие - видать из-за неточного печатания иностранной валюты. Фрязину велено было ориентироваться на месте, и он стал втирать Папе и кардиналам, что как только София переступит кремлёвский порог, так сразу же Русь бестолковая примет покровительство Римского престола.
        - А князь ваш её слушать будет? - спрашивали сваты, подливая в золотые кубки кровь Христову.
        - Будет! - уверенно крестился слева направо Иван, - он у нас недоумок, и кличка у него - Горбатый. Так что, сами понимаете...
        В художественных мастерских Италии бушевало позднее кватроченто, поэтому Фрязин быстро вернулся с приличным портретом невесты, потом погнал обратно - изображать жениха при обручении. В июне 1472 года София кружным путём, через Средиземное море, Атлантику и Балтику двинулась в дикие края. К октябрю добралась до Ревеля. Тут по всей русской дороге новгородцам, псковичам и прочим было заранее велено сытить мёды, варить пиво и гнать самогон. Вкусно обедая и сладко выпивая, гости заехали в псковскую Троицу. Тут хитрая принцесса вывернулась из рук конвойного кардинала Антония, стала с нашими любезничать, креститься наоборот, а красного католического батюшку силой заставила целовать гадкую православную икону Пречистой Девы. Чуть было Антоний не вернул под иконостас давешнюю выпивку и закуску. Утешала кардинала только сладкая мысль о предстоящих хлопотах во славу Божью. Нужно было в Москве переоборудовать под венчание какой-нибудь бывший православный храм, научить местных служителей правильно вести службу или хотя бы - не мешать. Да нужно еще было принять в свои руки управление наличными церковными активами, кладовыми, сокровищницами, ризницами и т.п. Потом овладеть всей полуязыческой паствой, разрушить до основания, а затем построить заново систему церквей, монастырей, епархий, аббатств; везде расставить своих людей.
        Тем временем в Москве шёл художественный совет. Князя беспокоила позорная католическая повадка: во все русские города впереди Софии входил кардинал Антоний и вносили резной католический крест, сделанный - не спорим - красиво. Но в Москву - будущую столицу Империи, с таким крестным ходом гостей пускать было нельзя. Сильнее всех уперся митрополит Филипп: если они таким манером - в одни московские ворота, то уж я, государь, - через другие и вон из Москвы. Решено было не церемониться. У Антония просто отобрали возмутительный крест и спрятали его в обозе. 12 ноября, прямо с дороги Софию доставили под православный венец. На другой только день приняли дары от Папы Римского и послушали всякие заумные высказывания Антония. Головы у всех трещали со свадебного пира. Новая великая княгиня уютно ёрзала в кресле у трона государя. Антоний умолк. Ванька Фрязин, как и обещал римским братьям, честно пытался обращать московский двор в католичество. Его осмеяли: плохо, Ваня, держишь градус! Иди проспись.
        Позже Антоний еще раз пробовал затевать переговоры о соединении церквей. Но грубые русские вызвали его на дискуссию и выставили против кардинала Никиту Поповича, местного книжника, совершенно неизвестного в научном мире. Случился конфуз. Самоучка раз за разом окунал папского легата в библейские цитаты и труды святых теоретиков, так что, в конце концов, Антоний позорно сдался: "Нету книг со мною!". Православие было спасено.
        Роль Софьи в строительстве Империи трудно переоценить. Это её в течение последующих веков "русские патриоты" обвиняли в разрушении "семейных традиций". При воцарении Софьи головы непокорных, неугодных и нельстивых родственников градом посыпались с Лобного места. Не нравилась молодой и кличка мужа.
        - Не такой уж ты, Ваня, и горбатый, - науськивала Софья. - Руби головы направо и налево, так забудут Горбатого, и будешь ты у нас - "Грозный"...
        Здесь я признался Историку, что, читая его объемный труд в первый раз, заблудился между Иван Васильевичами Грозными. Историк с Писцом радостно захихикали и закивали.
        - Все, сударь, путаются поначалу! Горбатый был Иван Васильевич Третий. Кличка "Грозный" к нему не прижилась. Её вспомнили и приклеили к его внуку Ивану Васильевичу Четвёртому - тот был действительно Грозный - чуть что, варил плохих людей в масле посреди двора...
        Софья так была занята вхождением во власть, что первого сына Василия-Гавриила родила Горбатому только через 7 лет после свадьбы. Царственному наследнику, потомку Палеологов, все были страшно рады, но при этом возникала новая головная боль: старшего сына Горбатого от заколдованной Марии нужно было куда-то девать. Поэтому в 1490 году он разболелся "камчюгом", похожим на подагру. Тут же из Венеции вызвали некоего "мистра" Леона, который уверенно объявил Горбатому, что вылечит сына. "А не вылечу, вели меня казнить" - будто бы поклялся венецианский еврей нашему грозному монарху. Стал он что-то давать больному внутрь, обкладывать его стеклянными грелками, так что Иван Иванович (тоже называвшийся великим князем и почитавшийся равным отцу) благополучно скончался 32-х лет от роду. Шарлатана схватили, и как минуло 40 дней с кончины молодого князя, поступили по уговору - "казнили смертию". Концы были спрятаны, разговоры об отравлении Ивана Молодого начали стихать. Но тут обнаружилось, что после него остался сын Дмитрий.
        Итак, имелись два старших сына двух великих князей. Вот задачка. Кому наследовать беспокойный русский престол? Вы еще думаете? Конечно Васе, Васе - "отростку царского корня". Но двор и придворные почему-то поворотили в другую сторону - к Дмитрию. Сильно не любили они вертлявую и жестокую Софью. За Василия и Софью остались только мелкие дьячки, да незаконнорожденные "дети боярские". Бояре стали давить на Горбатого, приводить дельные резоны, и старый князь начал склоняться к Дмитрию. Безродные поклонники Василия составили заговор: они собирались бежать из Москвы, захватить вологодскую и белозерскую казну, Дмитрия убить. Но заговор был раскрыт, Василий попал под домашний арест. Хуже пришлось его приверженцам: шестерых казнили на Москве-реке. Злобность Иоанна Горбато-Грозного воплотилась в художественных излишествах в виде постепенного отсечения конечностей у казнимых. Многих дворян Василия побросали в тюрьмы. Логично было бы разобраться и с подстрекательницей восставших - собственной женой. Но было страшновато, и государь просто "осерчал" на неё. К тому же была вскрыта целая сеть каких-то придворных девок - ворожей и колдуний, изъято зелье неведомого состава и предназначения. Свеж ещё был опыт семейных неурядиц британского коллеги Генриха VIII Тюдора, лихо усмирившего шесть своих жён. Но могли об этих делах за туманностью Альбиона и не знать, поэтому следствие скомкали, ведьм перетопили в речке ночью, показаний против Софьи не собрали. И стал государь "остерегаться жены"...
        Тут я начал сомнительно щуриться и беспокойно озираться. Историк дружелюбно повёл бровью и сделал вежливую паузу, чтобы я смог вставить реплику. Историк думал, что я выскажу какую-нибудь дерзость о воздержании государя или неудовлетворении Софьи. Но я загнул в другую сторону. Всё не давало мне покоя тройное тезоименитство двух Иван Васильевичей Грозных.
        - Не кажется ли вам странной такая вереница совпадений? - закинул я удочку Историку и Писцу. - Мало, что князья наши оба:

  1. Иваны,
  2. Васильевичи,
  3. Грозные, - но ещё и
  4. Старшие сыновья-наследники у них - Иван Иванычи,
  5. Оба убиты не без папиного хотения-веления,
  6. Потом свет клином сошёлся на малолетних наследниках Дмитриях Ивановичах,
  7. Которые скоропостижно убираются со сцены - один в ссылку ближнюю, другой - в Углич, далее - на тот свет.

        - Не слишком ли много совпадений, господа? В жизни так не бывает. Академик Анатолий Фоменко наверняка скажет, что налицо хронологический сдвиг, и оба Иван Васильевича - это один и тот же грозный горбатый садист, оба Иван Иваныча - один и тот же персонаж картины "Иван Грозный убивает сына", оба Дмитрия Ивановича - один и тот же несчастный пацан...
        При имени академика Фоменко возник курятник. Писец защебетал: "Свят, свят!", - и нырнул под иконы. Историк окаменел, побагровел, стал мять бант-бабочку и зарядил обличительную тираду, что Фоменко - не - имеет - никаких - действительных - оснований - попирать - основы - исторической - науки - и - оскорблять - целые - поколения - честных - ученых - архивариусов - и - летописцев - дико - отождествляя - Ярослава - Мудрого - Калиту - и - Батыя...
        На последних словах Историка Писец довольно крякнул и вылез на свет божий с позолоченной чашей. Он предпочёл молча развеять мерзкий дух Фоменко добрым церковным кагором.
        Мы с богопротивным математиком отступили до лучших времён.
        Тем временем, 11 апреля 1502 года великий князь положил опалу на внука своего, великого князя Дмитрия и мать его Елену, и велел выкинуть их имена из всех казённых бумажек, поминаний, завещаний, молитв, ектений каких-то, и прочая и прочая. А чтоб сами не лезли ко двору, взял их под стражу. Тремя днями позже на великое княжение был посажен Василий, нареченный самодержцем всея Руси. Горбатый, естественно, сохранил реальное самовластие.
        Дел у князя было, хоть отбавляй. Он трудился. Он не спал ночей, горбился в кресле, разрывался на все четыре стороны: душил Казань, торговался с литовскими и турецкими правителями, чтобы именовали его "государем всея Руси" (а польско-литовской части Руси с Киевом, матерью городов русских, как бы и на свете не было). Оставался и страх перед Диким Полем, перед Ордой, так что при первых дымках на горизонте раз за разом сжигались окраины собственных городов, а люди загонялись в кремли.
        Но главное дело было сделано. Россия объединилась, судорожно сжалась в одном кулаке. Эта судорога московская поддерживала в населении беспредельный страх, строила крестьян и горожан в полки по первому звяку кремлёвских колоколен. Но пахать и сеять в состоянии судороги было неловко.
        Иоанн Васильевич Горбатый (Иван III) скончался 66 лет от роду, на 44-м году княжения 27 октября 1505 года. Его завещание не просто распределяло уделы между пятью сыновьями, не только отдавало 66 главных городов Василию, его строки тянулись ко всем мелочам последующего бытия, добирались до рублей и копеек. Казалось, страшный князь норовил вцепиться в душу каждого русского человека от Края Времён и до Края их.
        С княжения Ивана Третьего резко, непомерно увеличились кипы казенных бумаг. Во-первых, потому что они теперь упорядоченно собирались в Москве ("грамоты полные и докладные пишет только ямской дьяк сына моего Василия"). Во-вторых, их реже стали жечь татары. В третьих, у Писца появилась дерзость и лёгкость необыкновенная эти бумаги писать. В четвертых, это была объективная реальность и закономерность: рождалась Империя. А бумажка для благополучного Имперского рождения и бытия - первое и последнее, главное дело. Шкафы лопались от дипломатической переписки с турками и Литвой, горы военных и гражданских указов оплывали на приказных столах, вёрсты славянской вязи выведены были трудолюбивым Писцом на личные и семейные темы. Со времён Горбатого и сам Писец стал сутул, чуть ли не больше, чем его повелитель. Историк же восторженно принял такой поворот дел и принялся самоотверженно разгребать бумажные завалы. И стал Историк нуден и навязчив. Старался он при каждой возможности усадить нас рядком и назидательно объяснять, какое огромное значение имело замужество дочери Горбатого за литовским князем Александром, какую передышку оно предоставило Государству Российскому для его имперских дел. На прямой вопрос, - а как там наш народ русский перебивался при Горбатом? - Историк выворачивал на мелочи быта, - что мы носили, да из чего строили избы, да как лютовали разбойники на дорогах.
        - Нет, Вы скажите, профессор, какова была экономическая модель правительства? Как оно определяло уровень налогообложения, достаточный для развития центра и терпимый для населения? Как оно исправляло общественную нравственность, как стремилось вырастить Нового Человека, в конце концов?!
        На эти дурацкие вопросы ни Историк, ни Писец определённо не отвечали. Они жадно читали ветхие рукописи, и в зрачках их полыхал безумный огонь Нового Времени и Новой Крови.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница


книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2012: all works
eXTReMe Tracker