Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 33.
Видение Красного Коня

П                
                
               

риступы душевной лихорадки случались с Иваном и раньше, а в эти летние дни после смерти Насти наваливались регулярно - на границе ночного и полуденного сна. У царя и сна-то нормального больше не было.
           Сейчас он сидел в кресле, руки, немые и окоченевшие, вжал перед собой ладонями в стол, и окружающие не замечали, что Иван удерживает комнату от медленной, изматывающей качки. Впрочем, никаких "окружающих" рядом не было, попрятались все.
           Больше всего Ивана беспокоили глаза. Их просто некуда было девать. Они раскачивались в пространстве и не задерживались на объектах. Поведение глаз было не их виной, но их досадой. Не в глазах заключалась причина качки, а в самих окружающих предметах. Эти предметы были двух типов: обычные, надоевшие комнатные вещи, мебель, занавески, постельные тряпки; и неуловимые, неожиданные туманные образы - то ли живые, то ли нет. И пусть бы это были привидения, духи, бесенята, в конце концов, но привязанные к текущему времени. Пусть бы, например, ежевечерне являлся призрак разорванного Шуйского, пусть бы сидел в уголке, говорил обычные свои гадости. Рукав штопал. Но нет! Видения менялись непрестанно. Животные обращались людьми, люди прорастали травой и листьями, меняли чины и звания, мужчины вдруг пели женскими голосами.
           Пугали не сами эти чудеса, - к чуду нас приучали с детства. Но церковные чудеса сопровождались четкой моралью, значением, тут же значение было неясным, жутким. Иногда вдруг проявлялась какая-нибудь знакомая фигура, делала естественные движения, говорила понятные слова, но потом сбивалась на невнятную скороговорку, теряла форму, двигалась вопреки земному притяжению.
           В мире здоровых людей самым необычным времяпрепровождением мозга считается сон. Он дарит свежие ощущения, наделяет спящего силой, новыми способностями. Ты вдруг начинаешь уверенно говорить по-немецки или залихватски барабанишь по клавишам. Некоторые даже стимулируют сновидения предосудительными средствами. У царя Ивана все было наоборот. Он отдыхал во сне от неожиданностей бессонной жизни.
           Тут нужно было тонко уловить момент перехода. Иногда выходило удачно: среди болезненных видений выделялось хорошее, доброе, и с ним Иван погружался в сон. Тогда всю ночь он отдыхал в окружении добра. Но стоило задремать на какой-нибудь гадости, и она тоже фиксировалась на ночь, вертелась безостановочным волчком, выла на одной ноте. Если Ивану удавалось порвать такой сон, проснуться заполночь, он спускался к благовещенскому алтарю и тихо молился. Если наваждение не отступало, царь вставал только с солнцем, чувствовал ломоту во всем теле, раздражался по мелочам.
           Недавно он заметил еще более ужасную вещь.
           В прошлую осень, еще до освящения храма Покрова, до похода по монастырям он сидел вот так же и боролся с мороком. Шло заседание думы, бояре говорили в свой черед, но Иван не мог отвечать им. Вокруг кружились посторонние лица, менялись среднерусские пейзажи, монахи проходили на богомолье, войска спешили по своим делам. Вдруг какой-то оборванный, грязный, худой калека выкатился из толпы паломников и бросился под копыта конницы. Лошади погружали в его тело острые копыта, брезгливо ржали, всадники норовили огреть урода плетью. Но он не замечал страданий тела и кричал: "Вернитесь, вернитесь, вы все умрете!". Когда пророчество прозвучало раз десять, князь Борятинский - молодой начальник передового отряда - осадил коня и спокойно спросил калеку:
           -    Ну, что ты каркаешь, земляк? Как же мы умрем, когда идем только до Оки и обратно?
           -    А там и умрете, сынок! Кто от татарской стрелы, кто от студеной воды, а тебя волки загрызут...
           Ударил колокол, - это наяву звонили к вечерне, и видения исчезли. Иван задумался, не от нечистого ли его болезнь, раз благовестом прерывается? Он забыл о картинке с юродивым, поехал по монастырям. Потом заболела Настя.
           В марте, когда войсковое пополнение уходило на Ливонию, из Коломны прискакал гонец с вестью о татарах. Отряд в две сотни крымских всадников был замечен за Окой, и местный воевода беспокоился: не идет ли следом большое войско?
           - Это он у меня спрашивает?! - Иван гневно затопал на гонца, - пусть разведает и доложит!
           Ливонское пополнение пришлось придержать на две недели. В середине марта снова прискакали из Коломны. Коломенский воевода докладывал - на этот раз письменно, - что разведка состоялась в два приема. Сначала сотня княжича Дмитрия Борятинского перешла Оку по льду, обнаружила следы кострищ, увидела дым на горизонте и настигла татар. Татарский полк - до тысячи сабель, почти без обоза, без пехоты - уходил на юго-запад. Наши неожиданно выскочили ему в хвост и порубили "несметное" число нехристей, но были отбиты, опрокинуты вспять. Татарская конница преследовала разведчиков до Оки, выгнала на подтаявший лед и частично утонула вместе с русскими, частично - растаяла в южной дымке. Второй коломенский отряд за Окой татар не нашел, подобрал нескольких раненых и привез в Коломну тело князя Дмитрия. Борятинского похоронили в закрытом гробу, - его лицо, руки и грудь были объедены голодными волками...
           Иван выслушал доклад, отдал приказ отправлять ливонское пополнение и задумался: где-то он уже слышал о гибели молодого князя!
           Догадка пришла ночью: "Юродивый! Он еще полгода назад предрекал волчью смерть! Но ведь нет никакого юродивого! Это же мой сон!", - Иван покрылся холодным потом.
           Болезнь предвиденья случилась еще раз: он видел Настасью в белокаменном гробу. Но это не считалось, конец Настасьи был предсказуем.
           И вот теперь Иван жестоко страдал: видения навалились с новой силой, и он не знал, каким верить, каким нет.
           Сегодня за обедом Иван увидел, что встает на него вся русская земля.
           Вот молодые белокурые всадники мчатся по городам на красных конях, трубят в трубы, скликают народ на царя. И народ соглашается: царь ему не нужен, может он и без царя вспахать и посеять, тем более - собрать урожай. И берет народ колья, цепи, косы, серпы и вилы, идет на Москву вязать и казнить Ивана.
           Иван понимает, что сам народ до такого разбоя догадаться не мог! И хлопцы белобрысые, похожие на Федьку Смирного, тоже не своим умом седлали красных коней. Закричал Иван: "Измена! - найти Смирного!".
           Обеденные бояре испугались царского крика, подумали, что Федька разоблачен, и побежали за Смирным. Данила Сомов приволок его в палату. Тут на столе еще была еда, но бояре-дворяне, - в основном Кошкины, - разбежались.
           -    Что за конь у тебя, Федька! - строго спросил царь.
           -    Обычный. Мерин Тимоха. Глуповатый конь, государь. А что он натворил?
           -    Какой он масти?
           -    Сивой.
           Грозный облегченно вздохнул.
           Сомов был удален. Царь сосредоточенно доел что-то со своей тарелки. Спросил:
           -    Как считаешь, может народ не любить государя?
           -    Может...
           -    Да как ты смеешь!..
           -    Ну, не весь народ, а частями. Тучков он как - народ или нет?
           -    Тучков - боярин! Он выше народа.
           -    Так он же враг твой, как же выше? Не может враг быть выше друга!
           -    Весь народ в друзья не возьмешь! Есть боярство, а есть земство - а это вещи разные. Если боярство изменяет, может и земство изменить?
           Федя не понял, куда клонит Грозный, и ответил правду:
           -    Может.
           Смирной ушел. Царь остался на последней фразе и впал в бесчувствие. Ему снова виделись красные всадники, и теперь он точно знал, кто это! Великое русское земство, весь народ от мала до велика седлал Красного Коня! Народ делал это неспеша. Народу некогда было регулярно замышлять измену, он то в поле работал, то в кузнице, то на току. Но в воскресенье, после церкви народу делать было нечего, и он украдкой отправлялся в конюшню. Там, за запретной дверью стоял крепкий, сытый, начищенный боевой жеребец огненной масти с искрой в безумных глазах. Жеребец ждал. Он был почти оседлан, взнуздан, в седельных сумках блестели пистолеты заморской работы, за седлом висели колчан и саадак. Богатырский конь!
           Ивану стало страшно, он испугался коня, хотел бежать, но от коня разве убежишь? Лучше и не пробовать!
           Но ведь не конь виноват в его беде? Кто-то подзуживает, снаряжает коня? Вот уже подтянута подпруга, подковы новые блестят...
           А! Это земство! Не зря бродяги в кузнях околачиваются!..
           Иван понял смысл сна. Он был ужасен, но уже не так страшен, как прежде. Любая, сколь угодно великая опасность, если она была понята, бодрила великого государя. Он ведь был богатырь! Это к его коню подбирался с воровским ножичком подлый народ!
           Иван заснул спокойно. Справляться с народом было для него привычно.
           Утром следующего дня у подножия царского кресла стояли Данила Сомов, Иван Глухов, Федор Смирной и Василий Филимонов. Всем, кроме Сомова, был задан вопрос: "Сколь велика Москва?". Сомов на него отвечать не собирался и наблюдал, как троица сыскарей тужилась безуспешно.
           И быть бы невеждам битыми, если бы Смирной не переспросил в своем дурацком обычае:
           -   Тебе как, государь, посчитать - в избах, церквях, десятинах или головах?
           -   В головах давай, - уже без угрозы подтвердил царь.
           -   На этот ответ нужно от двух дней до двух месяцев.
           -   Что так по-разному?
           -   Смотря, какой точности пожелаешь. Если каждого человечка захочешь узнать, два месяца провозимся. Денег потратим тоже тыщи две. Золотом. А если нужно приблизительно - в тысячах, то за пару дней задаром прикинем.
           -   Через пару дней у нас воскресенье, Данила? - царь скосил на Сомова хитрый взгляд, - кого казним?
           -   Никого, - ответил бывший псарь.
           -   Как так? - продолжал ехидствовать Грозный, переводя глаз на Филимонова, - ты что ж, Ермилыч, всех воров распустил? Нехорошо казенный запас расхищать...
           -   Воров у нас всегда в избытке, - снова вылез Федька, - только в воскресенье казни не будет.
           Грозный налился красным. Сомов попятился, - сейчас лопнет, помрет или разорвет Федьку без воскресенья.
           -   В воскресенье, 8 сентября - Рождество Пресвятой Богородицы, государь. Мы на Рождество не казним - по твоему указу и с благословения святейшего митрополита...
           Ну, что ответить наглецу? Царь осел в кресле, махнул вялой кистью, выдавил три слова:
           - Ступайте. Два дня.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker