Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 28.
Раскаянье Марии Магдалины

П                
                
               

рохор Заливной вспотел на подборе свидетелей. Думные подьячие отказались, сославшись на похоронные дела. Дворцовые подьячие шарахались от Прошки уже третий день, - избегали именно похоронных дел. К монахам вовсе не подойти, - озабочены собственными епитимьями и всеобщими молебнами за упокой. Пришлось Заливному взять молоденького стрельца у Истомина и строго потребовать любого чернеца из митрополичьих палат. Прислали такого подслеповатого старца, что лучше и не придумаешь.
           "Слушанья" начались под вечер. Марию вывели из каморки, руки ее были разбинтованы и представляли собой обугленные кочерыжки. "Как она еще жива?" – подумал Смирной. Прохор почувствовал тошноту, но сдержался, Егор вновь наполнился острым, забытым чувством жалости. Молодой стрелец побледнел и сел на лавку. Слепой монах прижмурился и перекрестился.
           Жестокость предыдущих следственных действий была налицо. Оставалось показать их эффективность. Филимонов достал пыточные листы, внимательно почитал и спросил:
           - Значит, говоришь, колдовала?
           Мария подняла голову, как бы не собираясь отвечать. Егор осторожно, почти нежно полоснул ее по спине легким кожаным бичом. Ожог получился не страшнее, чем от банного веника.
           Мария завопила дурно, заматерилась, прокляла царя, царицу и всех присутствующих. Монах не уставал креститься. Филимонов с Егором призвали колдунью к порядку – каждый по-своему.
           Ведьме дали выпить, и она стала рассказывать. Из ее уст – вот очистительная сила креста и плети! – прозвучала великая, страшная тайна, поразившая собравшихся масштабом пространств и времен.
           Оказалось, род Кошкиных и предшествовавших им Кобылиных был проклят в Польше в старые времена. Какой-то их предок служил в Кракове городским живодером. Он ездил на шелудивой кобыле по улицам польской столицы и ловил бродячих животных. Однажды по недосмотру Богоматери был удавлен кот примаса польской католической церкви Казимежа. Первосвященник всенародно проклял племя неловкого санитара. Прилично было проклясть Кобылиных-Кошкиных до третьего, ну до седьмого колена, - кот был старый, глупый, ленивый. Но примас потерял голову и назначил вечное проклятие до скончания Мира! Его потом журили на Вселенском Соборе в Риме, что вечного проклятия достойны великие злодеи, страшные еретики, личные враги Папы, совратители малолетних певчих и т.п. Но повернуть назад было нельзя, и проклятье застряло в небесах, как слива в нужном месте...
           Мария перевела дыхание, присутствующие выпили водички и воспряли духом – очень интересный получался рассказ! Молодой боец поднялся в караульную позу, престарелый монах утвердился в презрении к католичеству. Мария продолжала.
           - Проклятый живодер покинул Краков и стал скитаться со своим семейством по городам и весям. Но ни в одной веси ему не было покоя, везде проклятие становилось известным, узнавалось непостижимым путем. Кобылины-Кошкины голодали и гнали свою телегу все дальше на восток. Тут, в православных землях они нашли приют сначала в Литве при дворе великого князя Гедимина, затем перебрались в Московию, назвавшись литовскими дворянами.
           - И здесь... – Мария сделала страшные глаза, - проклятье возопило о неисполненности! Жертвы скрылись за железным православным занавесом, небесные силы потеряли их из виду. Проклятье обратилось внутрь Польши, и в стране настали трудные времена. Турки напали с Дуная, татары из Крыма, москвичи из-за Днепра. В церкви перестали случаться чудеса, участились случаи совращения певчих.
           Новый первосвященник взмолился к Небу и получил откровение свыше. Оказывается, проклятый род в Москве пошел в гору, дочь Кошкиных уже попала на царский трон, и если не принять жестких мер, Польше несдобровать! Мужчин кошкинской породы Небо принимало на себя, но с воцарившейся женщиной ничего поделать не могло. Следовало извести ее женскими руками, а на Небе какие женщины? Одна Богоматерь? – но она, как известно, - Дева. Короче, Мария Магдалина с ее именем и фамилией, знанием русского языка и физическими возможностями оказалась кстати. Она въехала в Московию, приняла православие, приблизилась ко двору и нанесла удар!
           - За что?! – выдохнули одновременно монах и стрелец.
           - За детей родненьких! – разрыдалась Мария, - Примас, сучий потрох, перевел неисполненное проклятье на моих деток! Сказал, пока Настасью не угроблю, мои дети страдать будут!
           Мария впала в полуобморочное состояние, выкрикивала непонятные слова, пыталась валяться по полу. Ее подняли, облили водой, стали трясти и допытываться: "Чем погубила царицу, сволочь?!".
           - Колдовством! – страшно прохрипела Мария, - наговоренную лапку дьявольского отродья трижды окунула в лампадное масло под полной луной...
           Монах крестился уже непрерывно. Юный стрелец шевелил пушистыми губами - тужился выучить рецепт наизусть.
           - Кто мазал царицу ядом?! – придурился Филимонов. Егор громко щелкнул бичом по лавке.
           - Она сама себя травила! Масло в лампадку подливала и зажигала каждый вечер!.. – Мария захохотала чужим, жутким басом:
           - И ваш Бог ее не сберег!!!
           Наконец, ведьма затихла, забормотала дробно: "Дети-дети-дети... Теперь проклятье минуло...".
           - Как же! Минует оно вас, жидов! – скривился Заливной, картинно открывая дверь в "детскую", - вот, пожалуйста, получи своих деток...
           - Мария вылупила красивые глаза, метнулась в дверь, взвыла бешеной собакой.
           "Переигрывают, - досадливо подумал Смирной, - а впрочем, ничего, -народ верит".
           Егор сорвался следом, Филимонов тоже проскрипел на артритных коленях, стрелец взял бердыш наперевес, монах зачем-то сел на колени.
           Потом кто-то выкрикнул "Чума!", и следователей как ветром сдуло. Только Мария Магдалина еще долго валялась по детским трупам, кричала, стонала, забывалась в беспамятстве. Естественно, никто не решался ее трогать, поднимать, оттаскивать.
           Заливной убежал доложить думскому боярству о чумном деле. Филимонов занялся протоколированием. Смирной вывел свидетелей на воздух и стал интимным шепотом объяснять правду кремлевского бытия. Следовало молчать об услышанном до гробовой доски, из-под нее тоже помалкивать! Иначе, кошачье проклятие падет на ваши головы! Мигом окажетесь в Ливонии, в преисподней, получите понижение по службе до седьмого колена! Стременной пацан понял намек о Ливонском походе, закивал, выгнул грудь колесом, имел смелость сказать: "Буду служить честно! И ты, боярин, не погуби!".
           Монаху пришлось втолковывать дольше:
           - Молчи, отец, о проклятии Кошкиных... нет, немой обет принимать не нужно. Государю можно правду сказать, если сам спросит. Больше никому, понял? Митрополиту?... – Смирной задумался, - скажи, но только на исповеди!
           Уж смолчали понятые или нет, нам не узнать. Но о "чуме" слух распространился быстро. Через час у гридницы стояли телеги, на первую монахи из окраинной богадельни складывали трупы "детей Магдалины", на другие грузились закованные воры из черной гридницы. В самой гриднице пылал огонь и гремел молот кузнеца. "Чумное" помещение освещалось рваными вспышками красного пламени. В наступившей ночи казалось, что ад раскрыл свои недра именно здесь, в Кремле.
           Власть очень спешила обеззаразить кремлевские пространства, спастись от эпидемии. Может быть поэтому, заклепки на кандалах последнего узника легли криво и держались еле-еле. А ведь это был один из главных подозреваемых в сретенском покушении – новгородский стражник Борис Головин!
           Еще через полчаса Смирной и Филимонов добивались приема у Ивана Васильевича. Царь пребывал в полусонном бреду.
           Опять на страже стоял Штрекенхорн и никак не хотел понимать, что дело-то важное!
           - Нет, - отбивался Филимонов от вопросов часового – тебе доложить не можем, скажем только государю.
           - А-я-как-могу-знать-важное-ли-дело? – отчитывал сотник.
           Федя выступил вперед.
           - Ганс Георгич, ты не волнуйся, дело ей-богу важное, но безобидное. Тебе за него ни-че-го не бу-дет... - Федя сделал паузу, Штрекенхорн вытянул подбородок.
           - Государь нам службу задал и велел, как исполним, будить его в полночь-заполночь. Будет обедать – заходить и кушать с ним, будет пить – садиться вторым и третьим. Он нам ярлык пожаловал, чтоб никто не смел препятствовать. А кто воспротивится, тому проклятье и пика в бок! Вот, - Федор вытащил из кармана глиняный кружок.
           Штрекенхорн как глянул на солнечный оттиск, как увидел руническую молнию в виде родной буквы S, так и взял алебарду на караул.
           Стукнули в дверь. Спальник высунул длинный нос.
           - Государево слово и дело! – прошипел Смирной.
           - Так спит же!
           - Не бойся, сами разбудим.
           Смирной и Филимонов вошли в спальню, приблизились. Грозный полулежал на подушках, не раздеваясь, и напоминал восточного царька, каковым собственно и являлся. И совсем он не спал. Глаза были открыты, губы шевелились, казалось, он рассказывает что-то спокойное близкому собеседнику. Но звука от шевеления губ не доносилось, и глаза царя ничего не выражали.
           Федя и Василий Ермилыч поклонились, – он не заметил.
           Стали на колени, - без внимания.
           Тогда Федька не пожалел лба и отчетливо стукнул в пол.
           Царь очнулся, губы задрожали, зашевелились быстрее, прорезался голос, предлагавший всех повесить. Глаза Ивана еще несколько мгновений привыкали к свечному полумраку, будто до этого смотрели на что-то яркое, типа Великого Солнца. Наконец он обнаружил пришельцев. Спросил с интересом:
           - Ну, что?
           Филимонов ответил по старшинству. Слово "измена" придержал. Каждый звук проверял на позитивность:
           - Исполнена твоя служба, государь!
           - Какая?
           - Твой враг пойман.
           - Это Мишка Тучков, что ли?
           Тут позитивные слова у Филимонова кончились.
           - Нет, ведьма Магдалина созналась под пыткой. Она травила матушку Анастасию.
           - Как?! Чем?! – Грозный забегал по спальне, - оказалось, что босиком.
           - Коварным ядом, государь! Благое использовала во зло.
           Грозный остановился под иконостасом, широко перекрестился, озираясь на докладчиков. Они уже стояли.
           - В пресветлую лампаду царицы вливала наговоренное масло, настоянное на жабьей лапке...
           - О-о-о!!! – взвыл Иван, сорвал из-под образа Спаса лампаду, вышвырнул в открытое окно.
           - Пыта-ать!!!
           - Пытана огнем и железом с детьми и при свидетелях. Покаялась и созналась.
           - Казни-ить!!! С детьми казнить!!!
           - Казнена Господом, государь! – звонко выкрикнул Федор. Все замерли.
           - Каким Господом? – опешил Грозный.
           - Дети ее, все пятеро, на глазах стражи, священнослужителя, дворцовой службы, и на наших глазах...
           Грозный затрясся, перекрестился размашисто и стал пятиться. Небось подумал, что дети Магдалины превратились в белых журавлей.
           - ... скончались в муках от материнского клятвопреступления. Сама колдунья тоже больна. Боимся, что "скорой чумкой". До казни посажена в яму – прочь из дворца.
           - Сообщники кто? Известны? Пойманы?
           - Известны, - развел руками Филимонов, - давно известны. Король Польский Сигизмунд и примас Краковский. Они ее подослали из мести роду Кошкиных. В пыточных листах все записано. А на Руси сообщников нет.
           - Как нет? Вы с ума сошли! А Адашев? А Сильвестр? Покрываете?!
           - Тебе виднее, государь, - спокойно поклонился Филимонов, может они и сообщники, но она на них так и не показала.
           - Пытать еще!
           - Не выдержит, почти не приходит в себя. Так и до казни не дотянем, - Федор затронул любимую ноту Грозного.
           - Как не дотянете? Что, не казнить? Да я вам головы поотрываю! Берегите ведьму! Казнить принародно, на Красной площади, согнать всех людей! И сжечь живьем!.. Ее, а не людей, остолопы!
           - Опасно, государь. Чумной дым может заразить ваших рабов. Лучше тихо повесить на Болоте, подальше от Кремля.
           Грозный топнул в досаде босой ногой. Вот жизнь! Два смерда спорят с монархом, ничего не боятся, и ничего с ними не поделаешь! Правы черти.
           Грозный спиной упал в подушки. Обмяк.
           - Ладно. Ступайте. Пытайте до рассвета о Сильвестре и Адашеве. Завтра не мучить, погребение пресветлое не осквернять. В воскресенье обезглавить на Болоте. Пыточный лист - в сокровищницу. Потом посмотрю.
           Иван повернулся к стене и тонко, жалобно заскулил.
           За дверью Ганс-Георг Штрекенхорн неловко крестился, не выпуская из правой руки алебарду. Казалось он совершает церемониальные движения, понятные только ему и Богу.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker