Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 26.
День открытых дверей

М                
                
               

агдалину уговаривали по очереди. Сначала Егор вполне безуспешно разжег очаг, раскалил свои кочережки, осветил гридницу зловещим красным светом. Но Мария уже не боялась пыток. Ее руки, обернутые тряпками, болели непрерывной, огненной болью, так что ее пытка была всегда при ней. Егор убрал кочережки и стал ухаживать за Марией. То воды ей подаст, то соломку в каморке поправит. Особенно страшно стало Егору, когда он услышал рассуждения Смирного о совпадении судеб и имен. А, ведь, правда! - не случайно имя Мария легло на прозвище Магдалина. Не случайно полька блудила по Москве, как библейская дева на Иорданском пароме! Не случайно должна была принять муку за весь прочий народ! А когда Егор услыхал, что Магдалина Иорданская - святая и равноапостольная, то есть своим раскаяньем внесла всемирный вклад в просвещение человечества, он вовсе покрылся мурашками. Добила Егора фраза Филимонова, что польскую ведьму схватили две недели назад, как раз в день святой Магдалины - 22 июля. Егор поспешил убраться за новой винной четвертью.
           Смирной с Магдалиной поговорить не смог. Он только глянул на нее и в ужасе вышел: как могут люди быть такими жестокими! Как смеют они истязать слабое существо? Пусть даже и ведьму?
           Пришлось Филимонову все взять на себя.
           Он не стал выстраивать логических цепей, сказал прямо, что нужно тебе, Мария пострадать за людей. Признайся в заговоре, прими кончину, а я тебе сделаю послабление. Какое захочешь.
           Филимонов сделал паузу и уже знал, чем она будет заполнена. Ведьма захрипела, завизжала, что не верит, ненавидит, желает мучителям адского огня, будьте вы все прокляты! Но проклятия прерывались слезами, Мария прижимала бинтованные руки к груди, поднимала глаза к небесному потолку и была похожа на кающуюся грешницу с картины. Среди ее воплей, всхлипов, польских ругательств проскакивало только одно слово, которое уж точно предназначалось Богу: "Дзеци!".
           Но Филимонов присвоил слово, ибо не было сегодня у Бога времени заниматься рядовой потаскушкой. У него цари умирали и бесновались!
           Филимонов подошел к Марии, присел на колени, увернулся от кровавого плевка и сказал веско и четко: "А детей твоих я спасу".
           Опять потянулась пауза. Мария не верила.
           Но все ее существо хваталось за соломинку, за малую, предательскую надежду, что вот этот человек, московский изверг, мучитель, убийца, истязатель сотен и тысяч людей, коварный обманщик и провокатор на этот раз говорит правду.
           - Как докажешь? - Мария теперь смотрела на Филимонова страшными глазами и если бы могла видеть себя в зеркале, то ужаснулась бы силе этих глаз.
           Филимонова передернуло. Он вытащил из-за пазухи крест и поцеловал.
           -    Мало! - крикнула Мария. Она еще несколько раз пробормотала "мало!" и, наконец, сказала спокойно:
           -    Хочу их видеть на воле. Всех!
           Дальше разговор приобрел вполне деловой характер. Казалось, эти двое договариваются о покупке пшеницы, а не о казни одного из них.
           Филимонов обещал Марии быструю, безболезненную смерть.
           Мария, страдая руками, не хотела говорить о такой мелочи. Требовала, чтобы ее дети, все пятеро, были свободны и видны с помоста во время казни.
           Филимонов, по-доброму улыбаясь, отговаривал женщину от такой глупости. Ребят могли узнать в толпе, там будет полно стражи, приказных ищеек, московского сброда. Их снова сдадут за полушку!
           Этот аргумент подействовал. Мария еще какое-то время сомневалась, потом согласилась. Потребовала свидания с детьми и страшной клятвы Филимонова при двух свидетелях.
           Филимонов кивнул и предупредил, что к покаянию Магдалину подготовят, каяться придется тоже при свидетелях, но посторонних. Приблизительно определили судьбу детей. Сначала их спрячут в лесу, потом отправят с войском в Ливонию или в Новгород - поближе к милой Польше. А там, как Бог даст!
           Смирной и Прохор побывали у Магдалины, поклялись на крестах, что выполнят обещание Филимонова. Была глубокая ночь, когда заговорщики засели вокруг очередной бутыли. "Тайная вечеря" - пошутил Заливной. Долго - примерно до половины четырехлитрового запаса - отрабатывали детали дела. В целом все сходилось неплохо. "Получше, чем у Христа с апостолами", - опять хохотнул Прошка.
           Едва солнце выглянуло из-за кремлевской стены, все четверо засобирались, каждый по своему делу. Прохор должен был суетиться при дворце среди похоронных приготовлений, осуществлять общий надзор за обстановкой. Егор отправлялся с телегой за трупами, Филимонов оставался готовить казнь и последний допрос Магдалины. Смирному поручалось самое трудное: он должен был придумать, как использовать раскаянье Марии с максимальной пользой, - чтобы Грозный поверил, остыл от гнева, слил его на эту несчастную женщину. А то могло очень нехорошо получиться. Четверка рисковала смертельно.
           Егор не успел отъехать, когда Филимонов остановил его. Они снова сели думать. Тащить трупы в Кремль за три дня до казни было рискованно. Егор был нужен на рядовых пытках. Решили разделить задачу. Угнали Егора верхом по монастырским приютам и больничкам на разведку, чтобы он потом не рыскал с телегой наобум. К полудню велели вернуться.
           Через час после рассвета стрелецкая стража отправилась в "разбойничьи ямы", где Воровская изба, предшественница зловещего Воровского приказа держала подследственных и приговоренных. Десятник Матвей Горемыкин должен был забрать и привезти пятерых сыновей Магдалины. Для этого под Горемыкиным имелся резвый конь, у стремени шагал наряд из двух новобранцев, следом волочилась большая телега с парой кобыл, а на языке крутилось "государево слово". Бумаг, естественно, никаких не было, да и кто бы их читал? Матвея в ямах знали, и все дела! Однако, смелого воина распирали сомнения: что за воры? - вдруг не отдадут? - удержим ли втроем? Поэтому Матвей вздрогнул всем телом - даже конь почуял это, когда в утренней дымке на перекрестке прорисовался черный всадник на огромном коне. Матвей перекрестился, и всадник приобрел нормальные размеры. И вообще он был знаком Матвею – это царский отрок Федька спокойно сидел на придурашном мерине Тимохе, от которого ждали чего угодно, кроме подлости и прыти. Горемыкин перекрестился еще раз в память о поездке к старцу Феофану, - очень страшной она вспоминалась. И осадок остался от нее неприятный, - Матвей весь июль страдал чирьем, и вино - вот ужас! - не лезло в глотку.
           Федор вежливо поздоровался, спросил, куда служба едет. И, хоть была это государственная тайна, Матвей рассказал о трудном деле. Федор охотно вызвался помочь. Он назвался личным уполномоченным царя по похоронным делам, и это очень подходило Горемыкину. Не на свадьбу же забирали пленников.
           Поехали веселее. Доехали легко. Дети Магдалины сидели в отдельной, аккуратненькой такой ямке, как сельди в бочке. Там очень похоже воняло тухлой рыбой. Вид у Федора был очень уверенный, его распорядительский кураж не спадал, и он очень легко достал воров из ямы. Приказал местной страже вязать их крепкими веревками, прикрикнул, что веревки - имущество казенное, жалеть его нечего, тем более - для царского дела.
           Дети Магдалины - бледные, измученные, истощенные мальчишки выстроились вереницей. Повязанные каждый по рукам и ногам, и все вместе - за шею, они вызывали жалость, напоминали о десятках и сотнях тысяч русских детей, вот так же угнанных в ордынский или крымский плен.
           Магдалиновцев взвалили на телегу и повезли. Начальник местной стражи один раз крикнул вслед, чтоб не упустили - вон какие страшные воры! - и не говорите потом, что я вас не предупреждал! - и раз пять напомнил, чтоб вернули веревки.
           Федора тоже не устраивал побег детей. Он привел бы царя в ярость, сломал их план.
           Приехали к Филимонову. Шумно загрузили детей в камеру рядом с каморкой Марии. Дети и мать стали перекликаться по-польски и по-русски. Филимонов пару раз попросил кричать тише, но потом не выдержал семейного горя и удалился. Пусть кричат. И пусть все остальные слышат, что тут все натурально.
           Егор вернулся в обед, но есть не стал. Он насмотрелся ужасов в мертвецких, решил пока питаться одним вином, а ему еще предстояло очень взвешенно пытать детей Магдалины.
           После обеда Филимонов слегка подправил план. Он вытащил Марию на допрос, громко пообещал встречу с детьми, если признается в колдовстве. Мария забилась в экстазе, - Егор едва ее удерживал. Она прокляла Филимонова, Егора, царя Ивана, православную церковь, митрополита Макария, всех москвичей, все городские постройки.
           Егор высвободил правую руку и перекрестился: если проклятья Марии сбудутся, то Москва обречена на пожар со всех концов, митрополит умрет через год-другой, царь навечно станет пристанищем бесов, а богобоязненные москвичи до скончания века превратятся в алчных еретиков.
           Крестное знамение помогло: Мария охотно призналась в колдовстве, горько сожалела, что колдовала мало, лениво и угробила только царицу Настасью, а не весь ее род. Но погодите у меня! Еще три ночи впереди!
           Наглая ведьма знала, что до похорон ее не казнят, похороны раньше субботы не состоятся, но и в воскресенье хоронить не полагается. Значит, воскресенье - ее день!
           Допрос достиг цели. Узники в каморках сжались от страха. Признание прозвучало громко. Оставалось только выпытать у ведьмы детали злодеяния, а детей решили не пытать вовсе. Но как тогда их "кончить"?
           Решение подсказал Егор.
           - Там, Ермилыч, все трупы заразные, не дай Бог - чумные! - описал он "скудельный запас".
           "Так даже и лучше, - подумал Филимонов, - кто будет с чумными возиться?". Вечером Егор погнал телегу по разведанным богадельням.
           В ночь Марию пустили к детям. Снова было много слез, причитаний, молитв, среди которых Мария не забывала выкрикнуть, как учил Филимонов: "Ох, Яцек, у цебе жар!"...
           Ближе к утру телега Егора, заваленная дровами, въехала в Кремль. Никто не спросил угрюмого палача, зачем ему дрова. Никто не удивился, чем Егору обычные дрова нехороши, - под стеной поварни всегда высилась огромная поленница. А если бы кто-то и спросил, - у Егора был готов ответ. Неделю назад государь, опасаясь жары, издал первый на Руси противопожарный указ: обывателям предписывалось держать у каждой печки бочку с водой, иметь на подхвате ведра и крючья для растаскивания горящих бревен. Так что, теперь дрова от поварни убрали, и Егор предпочитал завозить свои - в известном количестве и проверенных свойств. Раскалить железо, любезные господа, может не всякий огонь!
           Остаток ночи прошел в тихой суете. Егор занес в "детскую" каморку пять трупов под рогожкой, вывел оттуда через бывшую Федину комнатку пятерых малолеток, уложил их в телегу, прикрыл соломой, завалил половиной привезенных дров. С восходом солнца пришлось Филимонову лично провожать телегу до Боровицких ворот и покрикивать на Егора: зачем так много дров завез? Как смеешь, червь, огорчать государя в годину скорби?! Привратная стража поддержала стряпчего: нечего тут свалку устраивать! Давно горели?
           Палач уехал по Волоколамской дороге, три часа гнал коней по проселкам, потом пробирался сквозь лес, наконец подъехал к землянке на краю опушки. Здесь обнаружилась молодая женщина не слишком благородного вида. Она помогла разгрузить телегу. Пятеро измученных ребят были спрятаны в землянке, поели, что Бог послал - гораздо больше и лучше, чем в последние три недели. Егор уехал с тяжелым сердцем: дети непрерывно спрашивали - даже с набитым ртом: "А мама?".
           Мама в это время готовилась к последнему экзамену.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker