Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 23.
Денарий Кесаря

О                
                
               

ткуда он знает про кота?", – думал Федя, засыпая под тихими звездами. Птицы уже уснули, зато кони теперь стали слышны. Они переступали с хрустом, фыркали во сне. Костер тоже потрескивал отчетливо.
           "А вдруг это не костер? Вдруг это сучки трещат под ногами ночных существ? Кто видел мертвую Купалу? Одно дело топить, другое - вытащить из воды бледную утопленницу, сжечь труп, развеять по реке. Купала не тонет! Оживает! Возвращается каждый год"...
           Вот опять треснуло, костер выстрелил искрами в небо, и отчетливо послышались тяжелые шаги. Сердце Федора сжалось онемевшим котенком.
           "ТУП-ТУП-ТУП" раздавалось по каменистой почве поляны. Федя привстал.
           - Ну, если здесь кто и ТУП, так это ты, Федя, спаси Христос! - Истома вышел из-за скалы, сел и стал отряхивать лапой паутину, мелкие ветки, прочий лесной мусор.
           - Чего это ты так топаешь?
           - Устал с дороги, брат Федор. Почитай два сорока верст от Москвы и все пешком. Три дня добирался.
           - А чего тебе в Москве не сиделось?
           - Скучно там, гадко. Без тебя кормят скудно. Все пироги да блины, а настоящей еды не допросишься. Рыба, птица, мясо имеются в достатке, но все выбрасывается свиньям, а благородные персоны вынуждены довольствоваться сущей ерундой - остатками икры, сырым потрохом. В последний вечер вообще холодца подали. Ты знаешь, Федор, как я ненавижу холодец! Бр-р!!! Сопли стрелецкие!
           - Но сюда-то зачем? Тут и холодца не дождешься. Мы именно пирогами питаемся. Не мышей же тебе ловить?
           - Уж лучше мышами на воле, чем лягушатиной в Кремле давиться! Но, если серьезно, я спешил по государственной службе. Обязан тебя предупредить: не верь старому хрену! Врет, собака преподобная!
           - Что врет? Что храм - в честь покойника Димки?
           - Это как раз правда. Врет, что наш Государь, царь и великий князь всея Руси, самодержец московский, новгородский, и прочих, сам знаешь, каких, - столь неблагодарен! Чтобы он по-варварски выдрал глаза мастерам, прославившим его незабвенное чадо пред Божьим ликом? А Бог? Он что, этого не видел? У него тоже глаза расцарапаны?
           - Нет, брат. Наш Иван Васильевич, и кота не обидит без крайней казенной нужды! А какая тут нужда была? Проклятие на себя накликать?
           "Вот, черт! – задумался Федор, - на каком языке мы разговариваем? На русском или на кошачьем? Если на кошачьем, то почему он мне кажется русским? А если на русском, то это кошмар! Получается, Истома знает язык, слышит и понимает все дворцовые разговоры! У царя бывал! В приказных избах ошивается, с Филимоновым на пытках греется у раскаленных щипцов! С Прошкой гуляет. А ну, как он выбалтывает тайны кошкам на помойках? А те кошки? – тоже могут по-русски говорить? И кому они пересказывают Истомины сказки? Ужас! Нужно будет за Истомой присмотреть". – Федор вздрогнул и опомнился.
           - Понимаешь, брат Истома, эти строители не успели храм Покрова закончить, а уж по Москве гвозди скупали, новые инструменты кузнецам заказывали. Собирались строить что-то еще. Есть у нас опасение, не к Владимиру ли Старицкому подряжались? Князь Владимир пребывает в досаде. Хотел он стать великим князем еще семь лет назад, когда царь Иван болел. Но не вышло, Бог не допустил. А теперь, когда храм Покрова построен, Бог тем более Ивана хранит. Вот Владимир и замыслил отстроить свой храм, - еще выше, еще краше, чтобы Бога в свою пользу склонить. Так что, Иван Васильевич имел резон мастеров ослепить.
           - Ты, Федя, в своей библиотеке поменьше на арабские сказки налегай, тебе эти Синдбады и бабы гаремные ума не добавят. Ты знаешь, во что храм Покрова обошелся? Нет? А я знаю, но не скажу. Это царева тайна. Могу только намекнуть: все сундуки Ивана Великого, царского деда теперь пусты. В саженном сундуке из-под новгородского золота угнездилась противная коричневая мышь с несметным семейством. Уж я к ней подбирался и так и эдак, но увертлива, тварь, сундук окован крепко, щелей нет, лапу не засунешь. Однако, если прихватить с поварни молотого перцу, да смешать с равной долей шафрана, то...
           - Не отвлекайся, про храм давай!..
           - А что храм? – морда Истомы потеряла хищное выражение, - он стоит столько, что ни в старицких землях, ни в землях рязанских и прочих не построят такого же храма, как храм Покрова. Даже если продать эти княжества на корню в Англию или Голландию с князьями!
           - Но если Иван не велел ослепить этих зодчих, так значит, и проклятия не было? За что же царская семья страдает?
           -    Да, это вопрос! Кошачья царица совсем плоха!..
           -    Какая-какая? Чья царица?
           -    Ну, наша, Кошачья царица - Настасья.
           -    Почему ваша? Настасья Романовна - наша государыня...
           -    Была бы ваша, имела бы вашу фамилию - Федорова, Михайлова, Смирная. А она - Кошкина, так что, не спорь. Впрочем, не в этом суть. Понять бы причину напасти, и лекарство бы сыскалось.
           - Так в чем причина? Как узнать?
           - Думай, Федор, ду-у-май! И вставай, Федор, вста-ва-ай!
           Федор вскочил, было совсем светло. На костре что-то кипело. Стрелец Матвей Горемыкин звал завтракать.
           Ели не спеша. Вокруг разгорался день. Старец выглядел обыкновенным дедом. Будто он не хозяйничал в здешних местах, а приблудился к милостыне ради Христа.
           В природе тоже не ощущалось тайных чар, все растаяло прошедшей ночью, упорхнуло с вершины скалы, затерялось в верхушках елей.
           Поели. Феофан впервые зазвал Федора в келью. Пещерка в пару квадратных саженей, вырубленная в меловой скале, осветилась сальной коптилкой позеленевшей меди. По стенам в неглубоких нишах лежали книги, стояли многочисленные иконы, виднелись горшки, пучки трав, посуда. Сели на лавку. Феофан не спешил говорить, а Федору не хотелось. И пока Феофан молчал, в полутемной келье сгустилась звенящая тишина; затхлый воздух, отравленный коптилкой, наполнился силой, напряжением. Казалось, только двинься, и обожжешься об него, как в сухой парилке.
           - Есть и у меня вопрос, Федор, - медленно начал старец. – Что это за денежка у тебя рядом с крестом? – Феофан смотрел в разрез Фединого летника, где кроме рубахи ничего видно не было.
           - Это монетка с царской свадьбы. Поймал, когда молодые себе путь осыпали.
           - А что ж она не на одном шнурке с крестом? – спросил Феофан, и сам ответил, - а! – не держится!
           Федор оцепенел на своем конце лавки. Правда была Феофанова! Когда отец сгинул под Казанью, и Федор в 11 лет стал "хозяином" дома, он первым делом забрал у матери свою монету, - "царское чудо". Сам пробил в ней маленькую дырочку, подвесил на шнурок креста. Монета потерялась к вечеру. Видно, перетерлась кожаная тесемочка, продетая в отверстие. Федя очень переживал об утрате. Монета, однако, нашлась через несколько дней в заднем углу горницы, напротив иконостаса. Тогда Федор выпросил у кузнеца кусочек проволоки и несколькими витками привил монету на шнурок. В тот же вечер, когда молились на сон грядущий, когда поминали отца, когда просили у Господа покоя его душе, что-то охнуло над головами Федора и матери, будто ударил приглушенно Большой колокол, погибший в пожаре после царской свадьбы, и в ответ Благовестнику что-то звякнуло у колен. Федя глянул в пол и увидел: царская монета вертится волчком, а нательный крест вращается на шнурке в противоположную сторону! И все туже завивается шнурок, все меньше свободного места между его жгутом и шеей!
           - Господи! Охрани чад своих! - выдохнула мать, и крест прекратил вращение. Монета споткнулась, описала несколько звонких кругов и покатилась прочь от святого угла.
           Федор не стал подбирать ее до утра, утром продел в дырку отдельный кожаный шнурок, носил подвеску ниже креста, снимал перед посещением храмов. Чтоб не потерять.
           Еще одно забавное свойство обнаружилось у монеты. Она никогда не соприкасалась с крестом, как ни прыгай и ни вертись. Ни разу не раздалось под рубахой звона серебра о золото! Впрочем, что ж тут удивительного? "Чудо"!
           Не удивлялся Федя и тому, что самые трудные задачи решал он, когда монета была надета. А снимет подвеску, - дурак-дураком, обычный московский недоросль. Особенно четко это проявлялось в первые монастырские годы. А уж крест снимать Федя тогда не пробовал, боялся!
           Тут Феофан прервал воспоминания.
           - Ты монеты не бойся, бойся людей! Деньги от них силу имеют, у них труд забирают. Могут святость принять, могут погибели набраться. Все от человека зависит. Если бы среди Иудиных сребренников не затесался денарий кесаря Тиберия, так может, и поныне Иисус по земле ходил?! И что за монеты разбрасывал тогда царь Иван, кто знает? Какая тебе досталась? Сколько в ней добра, и сколько зла? Мирный ли труд ее наполнил или кровавый разбой? Даже мне не видно. Ты бы испытал ее на досуге.
           - Как испытать? – проговорил Федор.
           - Да хоть в крест ее перекуй, или в храме освяти.
           - А вдруг не освятится?
           - В малом храме не освятится, в большой ступай!
           Голос Феофана громыхнул многоугольным эхом, и Федор очнулся. Он сидел, прислонившись к холодному камню пещерной стены. Старец исчез. Дерюга, прикрывавшая вход, была откинута, и солнце освещало на земляном полу правильный круг.
           Федор пришел в себя только на Волоколамской дороге. Здесь, едва миновали огромную сосну с крестом, его собственный крест шевельнулся под рубашкой, и в голове стало ясно и хорошо.
           Что, собственно, оставалось от поездки? Весть о проклятии Бармы? Сказ о залитых глазах? Это рассказывать царю? А голова уцелеет?
           Может и уцелеет, Бог даст. Снять монету к докладу? Небось, кресту без нее легче душу оборонять? Вряд ли. Все в крестах ходят, а головы теряют исправно, как раз по крестовый шнурок!
           Ночевали в лесу. В свете костра Федор снял монету и долго смотрел на непонятные узоры тыльной стороны, потом всматривался в затертый профиль на лицевой. Черт лица было не разобрать, просто угадывалось, что это голова человека с венком, короной или шапкой на голове. Стертые буквы по кругу не различались вовсе.
           Вот ведь, жил человек, правил страной, всем миром, печатал монету, покупал, продавал, жаловал, давал в долг, взымал долги и налоги. И нет ничего. Остался только груз добрых и злых дел, слившихся с вечным золотом.
           Федя вытащил кинжал. Осторожно, каллиграфически вывел на тыльной стороне крест. Потер монету между пальцев, вымазанных сажей печеной репы. Крест стал черным по золоту. Фигурки орнамента разбегались от него в разные стороны.
           Утром поехали дальше. В Истре долго ждали большую лодку для переправы коней, брод искать не решались. Уже на своей, московской стороне садились в седла, и Федор вспомнил о монете. На скаку достал ее из-за пазухи, осмотрел, обреченно хмыкнул, бросил обратно.
           "А как ты хотел? Конечно, креста на ней нет. Монета языческая, скорее всего римская. Креста не выносит. Или кинжалом нельзя наносить. Грешная вещь – кинжал. Поискать бы в библиотеке гравюры монет. Хоть узнать, чья".
           - Денарий Кесаря! – проскрипела огромная ворона на придорожном дереве.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker