Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 22.
Казенные хлопоты - дальняя дорога

Г                
                
               

осударь Иван Васильевич был человек набожный. С детства, с нянькиных сказок привык верить в страшное. Даже сейчас, после стольких обманов и предательств Ивану приходилось делать усилие, чтобы критически осмыслить доклад чиновника, рапорт военного, донос обывателя, отбросить клятвы и чертовщину, взвесить факты. И если дела бытовые, материальные, уголовные еще кое-как поддавались логике, то искания духовные проверять было тяжко и боязно.
           А жизнь заставляла искать и бояться. Пока пытались лечить Анастасию, пока Филимонов допрашивал бесконечную череду подозреваемых в отравлении, Грозному поступали предложения помощи - с самого верху - от Бога.
           То есть, не лично Бог откликался на отчаянные мольбы царя, а все, кто подползал к поверженному горем властелину, клялись в божественности своих способностей. Никто не пришел и не сказал: "Знаешь, Иван Васильевич, ты Богу за Настю лоб побил, а все без толку. Давай я тебе Чертову подмогу обеспечу. Вдруг поможет?!". Таких, желающих на костер не находилось, все норовили колдовать от имени Бога. Уж Иван их жег, топил, живьем варил, зверьем травил, - ничего не помогало. На смену сваренных, изжаренных и съеденных являлись новые мученики науки, представители одной из двух самых древних профессий, - еще неизвестно, не самой ли древней.
           В распоряжении царя была вся сила Московского государства, армия обычная и армия чиновничья, ремесленные и земледельческие производительные силы, самая мощная в мире монастырская империя. Казалось, он мог добиться всего, чего пожелает, но иногда получалось, - не всего. И тогда темнело в глазах, отчаянье охватывало Ивана, и он кричал Богу, что вот идет ничтожный купчишка с грошовой прибылью, пьяный и довольный. Почему, каким промыслом сей червь земский счастливей повелителя Вселенной?!
           Иван отбегал от окна в Святой угол, падал на колени, молился лику Спаса. Но не было от Бога ответа, не поступало извинений за нечаянную несправедливость. Не чувствовалось облегчения душевной скорби, разрешения умственного бремени.
           А вот снова доносят: в слободке за Белым городом баба колдует вполне по-доброму, помогает людям, и все довольны. Бабу дома застать не удалось, взяли соседского мужика - одна нога бесчувственна, а раньше не чуял двух. Колдунья его с первого раза на костыль подняла. Со второго раза обещала на обе ноги поправить. Отдали счастливца Егорке, велели пытать честно, без послабления, без скидок на убогость. Егор при трех свидетелях отработал все три пытки. И кнутом мужика освежал, и щипцы каленые на зад накладывал. Все без толку – бесы не изгоняются, правда не узнается. Орет мужик матом, что воистину Божью благодать имеет в правой, ходячей ноге. На второй пытке пожалел Егор мужика, побоялся безногого без рук оставить, вместо дыбы применил заморскую штучку - шпанский сапожок. Надел Егор на немую ногу испытуемого железный разъемный сапог, похожий на разрезанный валенок. Внутри валенка торчали острые зубья. Стал Егор бережно стягивать половинки винтовым воротом. Повернет на полоборота, отдохнет, подходит снова. Мужик после каждого подхода крестился, обливал бороду крупной слезой, клялся в истинности целительных чар, в божественном их происхождении. Иконы, дескать, у бабы висели везде, лягушачьи лапки хранились в лампадке, а веник подъем-травы - за иконостасом.
           Пришлось мужика отпустить. Он перекрестился, встал и... пошел! Без костылей!
           Вот и не верь после этого в спасительную силу крестного знамения! Или шпанского сапожка...
           Иван снова стал ходить из угла в угол, пытаясь тяжелыми ударами каблуков выбить из себя змеиную мыслишку о божественном бессилии.
           "Но ведь, людям помогает малое колдовство? Его потом замолить можно, или взять грех на себя? Что мне лишний грех? - а Настю поднять, Федю маленького излечить, разве не долг мой отцовский? Разве Господь не должен заботиться о своих земных чадах, как мы, люди заботимся? До последнего гроша, до последней краюхи хлеба, до последней капли крови, до самой смерти и за порогом ее?"
           "Что сделаю я для Насти? Все, что смогу! И не в грех мне любая цена!". Так метаться и стенать Ивана заставляло бессилие тройного запара.
           Но должен же быть выход? Вспомнилось недавнее волшебное сообщение. В дальних лесах за Волоком Ламским, в дебрях, в стороне от большой дороги будто бы живет старец Феофан, человек праведный, почитай святой. И, верно, - не может мерзкий язычник носить светлое греческое имя - "Радующийся Богу"?!
           Феофан умеет видеть прошлое в заказанном месте, прозревает сотни верст и десятки лет. Не лечит тело, но лечит душу. А от души и тело исцеляется.
           Еще перед Пасхой Иван приказал привезти Феофана в Москву. Посыльные вернулись в сомнении. Хорошенькое сомнение - не выполнить царскую волю! Они и слабостью в ногах оправдывались, и накатом необъяснимого блаженства, но это и от выпивки бывает. Главное, что извиняло - мольба самого Феофана. Нельзя-де ему от кельи отлучаться. Там его сила, там Божья метка на земле положена. А отъедешь верст на сорок, и все! - нету никакой силы, превратился в обыкновенного старика.
           - Что ж мне, самому в дебри волочиться? - вспылил Грозный на докладчика, стряпчего Филимонова.
           - Зачем, самому? Пошли разумного человека, пусть он старца испытает, - просто отвечал Филимонов.
           - Это тебя, что ли? Или Федьку Смирного? - прищурился Иван, - других разумных у меня, кажись, нету?
           - Да уж лучше Федьку, - бесстрашно улыбнулся Филимонов, потирая поясницу.
           "Вот таких я люблю, - подумал Грозный о Филимонове, - столько служит, столько видел, а ничего не боится. Даже меня. И Федька из таких. Зла не таят, зависти не держат, вот и не боятся".
           Назавтра Федор снова седлал коня. Мерин Тимоха никак не седлался. Пришлось Прохору человеческим языком его упрашивать, объяснять высокую цель поездки. Тимоха как услышал про колдуна Феофана, так и заржал непотребно, стал валяться со смеху. Вот дурак!
           Пришел Прошка, привел трех вооруженных ребят от Истомина. Стременные, хоть и были пехотинцами, но верхом скакать, понятное дело, умели. Лошадей им подобрали умных, а еще двух - в запас. На одну были навьючены царские дары старцу Феофану - "дары волхву" - пошутил Прошка. Другая запасная имела на хребте складные носилки, - на случай, если старец согласится ехать в столицу. "Ох, и натаскаемся мы с ним!" - вздыхал Федор.
           Уже сидя в седле, вспомнил царский посланец о самом дорогом, что оставлял в Москве.
           - Ты, брат Прохор, Истому проведай, проследи, чтоб кормили, не обижали, и вообще.
           Закругленной фразе соответствовал округлый жест руки, и конь поспешил к Троицким воротам.
           Ехали три дня, три прекрасных летних дня среди лесной зелени. Все вокруг казалось свежим, чистым, хоть июль стоял в середине. Но как же нужно было нажиться, накрутиться, намаяться в Москве, каких страстей насмотреться, чтобы теперь при виде сойки или удода глотать умильную слезу? Москвичи это лучше всех понимают. Не зря они и сегодня – самые восторженные в мире дачники, лесники и курортники.
           С дорожными разбойниками Федору повезло. То есть, повезло, что обошлось без них. И это было естественно – по сезону. Летом разбойники оттягивались от Волоколамской дороги на север, к Волге. Там происходил основной разбой.
           В первый день Федор и стрельцы добрались до Истры, во второй проскакали урочные двадцать верст и заночевали в лесу. За третий день миновали Волок и остановились в ямской избе. Отсюда поутру углубились в лес.
           До кельи старца добраться было непросто. У Федора имелась самодельная карта, писанная по рассказам посыльных. На ней мало что угадывалось. Нужно было найти у дороги "а-агромную!" сосну с крестовой засечкой, отыскать под ней пешеходную тропинку, идти на север, "имея солнце в углу левого глаза". "Значит, не на север, а на северо-запад, - поправился Федор, - эх, нужно было прежних посыльных с собой взять!". Он и просил их, но один сказался смертельно больным, другой страдал трясучкой и отбывал обет в монастыре. Короче, нелегко далась поездка царским слугам. Приходилось искать самому.
           Страхи оказались преувеличенными. Сосну обнаружили быстро, на указанном месте стояло огромное дерево – в два обхвата. Таких сосен много ли встретишь? Сосна – не дуб, растет не вширь. На коре сосны со стороны дороги четко виднелся восьмиконечный крест с прямыми перекладинами. Только это не засечка была, а именно крест - деревянный, почти черный, в локоть высотой. Символ страданий Господних был впечатан в кору сосны то ли невидимыми гвоздями, то ли иной силой.
           Нашли тропинку, повели коней в поводу, пригибаясь под толстыми, низкими ветвями. Шли с полверсты сквозь бурелом на окраине леса, потом начались непроходимые заросли подлеска, заваленные павшими деревьями. И хоть время близилось к полудню, стало совсем темно, и кони дальше идти не желали. Федор решил сделать привал и подумать, как вдруг одна из лошадей - бурая кобыла - задвигала ноздрями и заржала. Тут и люди почуяли запах дыма и еды. Протащили коней через кусты и вышли на полянку. Посреди обширной лесной проплешины торчал порыжелый утес, почва вокруг тоже была каменистой. Под скалой блестел крошечный, аршинный родничок, рядом горел костер. На черной железной треноге весело булькал глиняный котелок.
           Дошли!
           Человек показался не сразу. Пришлось Федору крикнуть ласковым голосом:
           - Отец Феофан, мы с миром и дарами, за добрым словом к твоим ногам припадаем.
           Тогда уж старец, седой и линялый, в серой длинной рубахе, пепельный с головы до пят показался из пещерки под скалой.
           Поздоровались длинно и сложно. Федор осторожно передал Феофану милостивое слово царя Ивана. Мало ли как отзовется старец на грозное имя? Нет, ничего, кивнул спокойно. Вручили дары – новую медвежью шубу, мешки с пшеном, гречкой, куски вяленой рыбы, мелкие бочонки несброженного меду, яблоки в патоке. Особо бережно Федор подал червленый серебряный крест. Подавал, как велели: смотрел старцу в глаза – нет ли у него сомнения, не жжет ли крест Господень? Нет. Принял с благоговением, поцеловал, унес в келью.
           Гости спросили позволения зажечь свой костер и скоро все вместе сидели на воздухе за чинным обедом. Хорошо было, тихо, спокойно! Старец, и вправду, излучал святость, благодать. "Себе так поселиться, что ли? – подумал Федя, вгрызаясь в копченый бараний бок. – Нет, рано пока. А тут, небось, и осень бывает? Зима. Грязь, слякоть".
           К ночи стрельцы разнежились у костра, заслушались соловья, а старец повел Федора по тропинке на вершину скалы. Отсюда не было видно дали, лес стоял выше утеса, но небо казалось ближе, звезды – крупнее, и что-то странное ощущалось – спокойствие, сила.
           Федор изложил Феофану царские беды, жалобы повелителя на страх ночной и ужас дневной, сказал о болезни царицы, о страданиях царевича Феди. Старец слушал внимательно, казалось, безразлично. Только на словах о Насте мелькнуло в его лице сожаление. И еще, когда Федор упомянул о "разноцветных" глазах Грозного, Феофан улыбнулся, довольно кивнул.
           Он не переспросил, в чем собственно суть вопроса? Что нужно разъяснить? Он просто начал ответный рассказ, и Федор понял, что было странным на скале. Здесь было тихо. И не просто тихо, а совершенно, могильно тихо. Молчали птицы, неслышно качались верхушки деревьев, безмолвно отдыхала под скалой стрелецкая братия, и даже кони не производили обычных звуков.
           Старец Феофан говорил тоже тихо, но каждое слово звенело серебряной монетой. Старец рассказывал недавнюю историю о проклятии Бармы и Постника.
           Эти два строителя нового храма Покрова Пресвятой Богородицы, что в Москве меж торговыми рядами Красной площади и Зарядьем, забрели к старцу в начале декабря прошлого, 1559 года. Оба были больны, слепы, просили приюта и упокоения, сулили немалые деньги на заведение нового монастыря. Вот что они рассказали.
           Барма и Постник строили по указу царя невиданный храм. Храм посвящался душе Иванова первенца царевича Дмитрия. И хотелось Ивану, чтобы выглядел храм детской игрушкой, чтоб загляделся на него с небес младенец Дмитрий, и младенец Иисус тоже заметил чудо расчудесное. Чтобы вместе пребывали они в игре и святости во веки веков!
           Все прочие главные храмы нашей земли строились иностранцами, но разве могут они понять русскую душу, тем более – детскую? Вот русским мастерам этот храм и доверили. В первый и последний раз. О посвящении никто, кроме Бармы и Постника не знал. Считалось, что преждевременное оглашение привлекает сглаз, зависть. Огласили, что храм поставят в честь покорения Казани. Пусть завистники глазят татар. Татарам все равно.
           Русские строили пять лет с проклятой, посмертной весны 1554 по проклятую предсмертную осень 1559 года. Получилась истинная игрушка! Пряник! Дети на базарной площади разевали рты, девки роняли слезу, мужики крестились по три раза вместо двух и забывали, зачем пришли в ряды. Резко упала торговля вином.
           Храм освятили в престольный праздник Покрова как раз перед осенним богомольем царя Ивана и царицы Анастасии.
           А перед освящением, в ночь на 1 октября ближний дворянин царя Данила Сомов и дворцовый человек Егорка вошли в комнату на постоялом дворе в Зарядье. Здесь спали Барма и его помощники, крепко обмывшие немалое царское жалованье. Огромный Сомов прижал Барму к полу. Егор привычным движением вонзил пальцы в глазницы строителя и вырвал сразу оба глаза. Пьяный сон Бармы "в мгновение ока" превратился в слепой болевой шок. Он даже крикнуть не мог под тушей Сомова. Постник пострадал вторым. Остальных не тронули. Их глаза государственной ценности не представляли.
           Уже после освящения в городе поползли слухи: "Царь ослепил строителей!". Проверить сплетни любопытным не удалось, потому что еще на рассвете вереница саней вывезла строительную бригаду в лес по Волоколамской дороге. Охрана ускакала, сани с инструментами, царскими дарами, закупленным впрок продовольствием и гвоздями остались изгнанникам. Их бросили с наказом: в Москву не возвращаться. Сани с воющими от боли и обиды созидателями потянулись на запад, в глубь лесов.
           А в Москве Иван Васильевич будто бы велел залить глаза мастеров водкой. И теперь лежат эти органы, утраченные по пьянке, в царской сокровищнице, в стеклянных банках. В одной банке глаза карие, в другой – голубые. И гуляет по Москве новая поговорка: "Залил глаза водкой"...
           Бывшие хозяева заспиртованных глаз весь октябрь валялись в санях, лошади брели неспеша, и лесные разбойники в ужасе наблюдали страшную процессию, не смея подойти с обычным воровским подвохом. Бригада подмастерьев давно разбежалась, остались только племянники Бармы – поводыри. Они кормили, поили и как могли лечили несчастных. В основном – молитвой и листом подорожника. Ослепленные ехали сорок дней, не разбирая дороги. Потом с месяц жили на постоялом дворе, потом двинулись дальше и у Большой сосны повстречали Феофана. Он "знал" о них и вышел встречать. Так Барма и Постник оказались у старца.
           Он читал над ними облегчительную молитву, а они изрыгали проклятья коварному царю. Барма орал, чтоб у Ивана тоже глаза кровью залило. А Постник спорил, что нет, пусть бы он залил себе глаза расплавленным золотом, несытая тварь! Барма уверял, что Иван так поступил не от жадности, - деньги-то им отвалили по уговору да с прибавкой! Но Постник поправлял, что жадность Иванова не в деньгах, а в славе, так будь же ты проклят, Иван Васильевич, и будь ославлен во веки веков! Аминь!
           И так легли эти вопли на облегчительную молитву Феофана, так легко взлетели к Престолу Небесному, так по сердцу пришлись Верховному Судье, что под Рождество, к возвращению Ивана Васильевича из монастырских странствий раствор в глазных банках окрасился сам собой. В одной он теперь был золотистый, в другой – кроваво-розовый. Цвет самих глаз угас, поблек. Но и Бог бы с ним, цветом. Но вот же и царица неможет, царевич Федя болен, чудаковат.
           Феофан замолчал, хитро посмотрел на Смирного, усмехнулся:
           - Видишь, как бывает? А ты не веришь в промысел Божий. Веришь в глупого кота...

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker