Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 16.
Библиотека

С                
                
               

мирной был грамотен изрядно. Мало кто из его сверстников свободно читал по-гречески, умел записывать собственные мысли по-славянски, разбирал латинские словосочетания. Дома его обучили родной речи. Сиротство погрузило Федора в монастырский мир, и здесь тоже было, у кого учиться. Многомесячные труды над славянскими текстами, их греческими оригиналами и переводами с латыни, сделали свое дело: Федор Смирной в 18 лет имел высшее по тем временам образование.
           Безгласную епитимью Федор стал отбывать в келье игумена Саввы. Здесь, в небольшом сундучке хранилась монастырская библиотека – с дюжину служебных книг. Федор и раньше трудился у сундучка – переписывал молитвы на отдельные листы для отдаленных приходов. Теперь он жестами показал Савве, что хочет поработать с книгами. Савва поспешно согласился, и старался держаться подальше от собственного жилья. Весь день бродил по монастырю, придирался к работникам, присматривал за службой.
           Неудобства закончились неожиданно. Федор промолчал только двое суток, когда в среду пришел человек от царского духовника и велел ему собираться. Монастырские охнуть не успели, а Смирной уже шагал за кремлевским монахом под полуденным солнцем. Все было как позавчера. Жара, горячая пыль, пустые улицы. В одном месте у обочины дороги Федор заметил отпечатки босых ног и круглые дырочки в рыжей пыли. "Савва! – усмехнулся Федор, - за два дня не затоптали!".
           Сильвестр принял Смирного просто и ласково, сказал, что наслышан о его учености, объявил, что принимает в службу при Благовещенской церкви. "Для книжных дел".
           Федора поселили в келье Богоявленского монастыря на Кремлевском дворе. Здесь было не лучше и не хуже, чем в каморке гридницы. Сосновый топчан, солома, слюдяное оконце, дверь без замка. И придется снова рясу носить.
           Федор лежал на топчане, Истома свернулся калачиком у него на животе. Оба погрузились в размышления и чувства.
           Соединение разума и чувств необходимо русскому человеку. И если бы только человеку! Здесь оно неизбежно даже у кота, у любой мыслящей твари! А значит, не в разуме дело, не в устройстве головной сферы отдельного существа, а в месте его бытия! Земля у нас такова, что не позволяет возводить холодные расчеты в категорический императив. Тужится русский мозг разрешить загадки вины и невинности, постичь правила действия и меру бездействия, а ничего не выходит! Тогда он откладывает логику на завтра и дает волю чувствам.
           Выпивается волшебное зелье, дымятся костры великих и малых походов, сжигаются тайные травы, воздух наполняется пронзительным ароматом, недра земли источают силу, небо очищается от мглистой влаги, и наши звезды – самые яркие в мире! – бьют стальными иглами в сердце и мозг разгоряченного философа. Рождаются немыслимые ощущения, тонкие струны натягиваются во всех членах пораженного существа. Звучит сложная музыка, неподвластная рукотворному инструменту. Бесполезные расчеты растворяются в ней, но не пропадают, а сливаются с чувствами и рождают великую земную истину, которая торжествует только здесь, в нашей стране!
           "Кто оспорит это? Кто посмеет сказать, что его искусственные построения сложнее и богаче наших чувственных схем? И кто, кроме нас, счастливых обитателей заповедной земли, дерзнет утверждать, что и его знания и вера, его логика и чувства, его сила и блаженное расслабление столь же гармонично и плодотворно соединяются в повседневном звучании? Никто! Зуб даю!".
           Так думал на лежанке юный Федор Смирной, так думал и молодой кот Истома, в иночестве Илларион. Только иллюстрации к думам у них были разные.
           Коту логическая ипостась представлялась топологией мышиных нор и подпольных ходов, а чувственная сторона – мощной мартовской песнью на сретенских задворках. Логика Федора выглядела страшнее: ее наполняли придворные интриги, пытки, казни, массовые убийства во время мятежей, разрозненные интересы придворных группировок. Зато чувства молодого человека были похожи на чувства молодого кота: в них тоже звучала музыка, придворные девки шуршали платьями и по-кошачьи изгибались в соблазнительных стойках. Так что, чувства страдальцев были аналогичными, и это вполне доказывало их русское, местное происхождение.
           Чтобы прекратить самоистязание, Истома преодолел мысли о кошках и задумался о новом распорядке: будут ли по-прежнему допускать в мирскую поварню "воцерковленного" кота?
           Федор тоже заставил себя переключиться на служебный предмет и занялся новым начальником.
           Ему был симпатичен Сильвестр, хотя судить с наскока не приходилось, - поп не так прост. В монастыре знаменитый "Домострой" Сильвестра воспитанники списывали по очереди, читали и пересказывали в отрывках. Иногда казалось, что автор – окоченевший, каменный старец, фанатик и ортодокс, а то выходило, что - развеселый погонщик свадебного поезда, привязавший диких жеребцов под спальню молодых.
           Решил Федор посмотреть Сильвестру в глаза, и вспомнил одну монастырскую задачу. Задача эта когда-то очень испугала игумена Савву. Теперь он приподнес ее Сильвестру, и был бы это смертельный риск, если б не царь Иван за спиной – двумя этажами выше и пятью палатами севернее по дворцовому коридору.
           Вот какая это была задачка. Федя излагал ее спокойно, с простоватой улыбкой, но почтительно. С уважением к предмету и слушателю, с осторожностью в интонациях.
           - Известно, что первый день Творения Божьего Мира – 1 сентября. В этот день мы встречаем новый год, - Федор в первый раз поднял глаза: не обиделся ли ученый на пустяковый тезис? Нет. Слушает спокойно, внимательно, с потупленным взором. Федор продолжил.
           - И был этот день воскресенье, ибо в день Седьмой - субботу велел Создатель отдыхать. Евреи поныне строго придерживаются этого правила.
           Федор снова глянул на протопопа: не лучше ли было сказать "жиды"? Нет, ничего, слегка улыбнулся и только.
           - С тех пор минуло два миллиона пятьсот восемьдесят одна тысяча пятьсот двадцать восемь дней..., - глаза Сильвестра открылись полностью, и Федор закончил мысль: - считая, что сегодняшний день тоже кончился. Всего прошло 7067 лет и 172 дня.
           Федор глянул особенно внимательно: Сильвестру могли не понравиться упражнения с цифрами. Нет, молчит, но смотрит чуть живее. Не перебивает, не спрашивает, откуда цифирь.
           - Прошло 368 тысяч 789 полных недель и пять дней. Пятый день, считая с воскресенья – четверг.
           Сильвестр спокойно кивнул и глянул в окно. Там в огне заката действительно догорал четверг.
           - Значит, нить дней непрерывна и неизменна с Сотворения Мира...
           - А ты сомневался! – не вопросительно и чуть насмешливо произнес Сильвестр.
           - Нет. Меня другое беспокоит. Спаситель родился на рассвете 25 декабря 5509 года...
           - Рождество Спасителя более всего беспокоит князя тьмы, а ты, вроде, из жильцов московских, княжества не имеешь?...
           От первой части фразы дохнуло костром. Вторая часть – снова с улыбкой – сбила огонь, и только легкий дымок взлетел к потолку. Федор продолжал без дрожи в голосе.
           - 25 декабря 5509 года от Сотворения Мира была суббота.
           - Хорошо, - совсем разулыбался Сильвестр, - можно было отдыхать на законном основании.
           Тут тоже вольностью попахивало. Федор воздержался от улыбки.
           - Меня смущает ежегодная разница срока жизни Христа - от Рождества до Смерти и Воскресения. Хорошо бы Светлое Воскресение раз и навсегда соединить с единым календарным днем. Ведь это же был какой-то день? А евреи пусть свою Пасху празднуют, когда вздумается.
           - И неправильно, что не каждое Рождество выпадает на субботу. Смерть – всегда по пятницам, Воскресение – всегда по воскресеньям. Рождение – в разные дни недели.
           - А ты как думаешь, почему?
           - Не знаю, отец Сильвестр. Смущает меня мысль, что язычник Цезарь и скаредные мучители Христа навязали нам неверный календарь! Богоугоднее было бы составить календарь православный, понедельный...
           - Это как?
           - Чтоб Рождество было первым днем нового года и всегда - субботой! Тогда у каждого смертного день рождения всегда будет выпадать на одинаковый день недели, и можно быдет знать, к какому дню Творения он принадлежит...
           - К какому? – не понял Сильвестр.
           - Ко дню сотворения света, или земли, или воды, или травы, или скотов...
           - Или человека? Так у тебя, сын мой, только одна седьмая людей людьми считаться сможет. А кто в субботу рожден, как Христос, - он кто? Бездельник?
           Федя состроил открытый рот, выпученные глаза, стал мелко креститься. Короче, беседа зашла слишком далеко, пора было изображать дурака.
           - Ты нигде этого не болтай. Сейчас в Риме, в Европе тоже о календаре спорят. Злые люди могут подумать, нет ли у тебя ссылки с католиками. Будь другие времена, я попросил бы тебя составить понедельный календарь для пробы. А сейчас нельзя.
           Федя сделал смиренное лицо, троекратно попросил прощения, снова глянул простовато и спросил протопопа, в чем будет его "книжное дело" и нет ли каких книг для келейного чтения.
           - Книги-то есть, да не начнешь ли ты все страницы пересчитывать?
           - Как прикажете, отец Сильвестр, могу и счесть.
           - Ладно, ступай, я подумаю.
           Прошел следующий день, и Смирной решил, что книг не будет, когда вечером в пятницу Сильвестр окликнул его и велел следовать за ним. Протопоп взял несколько свечек, одну зажег и пошел к переходу из церкви во дворец. В середине коридора свернули налево в крошечную нишу, согнувшись прошли сводчатую дверь и по крутой, скрипучей лестнице опустились в подземелье. Отсюда, с площадки размером в квадратную сажень вправо и влево шли узкие и низкие ходы. Пошли направо – под дворец.
           Федор молчал, сопел, и Сильвестр поспешил успокоить:
           - Мы в западную стену идем. Там есть каморы без входа снаружи. Они одни при пожаре не горят. Только так можно пройти.
           Шли долго. Феде казалось, что они уже под Арбатом. Подземный ход, обложенный красным кирпичом и белым камнем, в свете свечи выглядел по-своему красиво. Видно было, что его недавно чистили. Не валялось обломков на земляном полу, обрывки паутины не свисали с потолка. Было душно, сухо и гулко.
           Наконец, пришли.
           Еще одна крутая лестница – теперь каменная – вывела в темное помещение. Сильвестр поднял свечу повыше, прошел несколько шагов между сундуками, тюками, столами и лавками. Зажег на столе большую свечу, потом в углу каморы потянул цепь. Под потолком заскрежетало, и оттуда ударил тонкий луч дневного света.
           - Вот тебе и книги, Федор, - послышалось сразу отовсюду.
           Федя осмотрелся. В ящиках, приоткрытых сундуках, на столах и даже в почерневшем гробу лежали книги.
           Смирной снова стоял с открытым ртом, но сейчас это не было лицедейством.
           - Здесь только книги. Других сокровищ нету. Но они – всем сокровищам сокровища! Четверть в переплетах, остальное в свитках и отдельных листках. Есть пергаменты кожаные, есть даже папирус. Но не разобрано, - Сильвестр вздохнул, - мне самому некогда, отец Макарий – великий книжник, но немощен. Пускать сюда невежд опасно. Попортят, соблазнятся, разгласят. Тут много всего, и не все – православное. Однако, жалко утратить.
           - Откуда?.. - смог выдохнуть Федя.
           - Это – великая царская библиотека, Божьим заступничеством спасенная из огня Константинополя. Бабка нашего государя Софья Палеолог была племянницей послед­него Византийского Императора Константина Палеолога, павшего на стенах священного города. Она сумела в июне 1472 года вывести книги в Москву в своем свадебном поезде. Ибо у крещеного мира не было в то время и нет поныне другой надежды, кроме Москвы - новой вселенской твердыни православия, нашего Третьего Рима.
           - Ну? – сумеешь перечесть? Сможешь разобрать книги и составить их перечень? Будешь бережен? Избежишь искусов?
           На все вопросы Сильвестра Федор с готовностью кивал, хоть и не представлял, в чем тут кроются "искусы". Однако - книги! Всего можно ждать!
           - Ладно, - закончил поп, - испрошу благословения государя.
           "У митрополита благословляться не собирается", - Федор склонился под крестным знамением Сильвестра.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2005: all works
eXTReMe Tracker