Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 39
1584
Сибирь
Ликвидация 3

В                
                
               

оевода Болховской, тобольский голова Глухов, стряпчий Биркин через несколько дней после закладки Искерского храма вновь засели следственной тройкой. Их особое совещание отметило успех первого этапа операции и спланировало на будущее трехфазную схему ликвидации нежелательных элементов, то есть, - казачества как класса. Исполнение начали сразу после пасхального расслабления.
               Иван Кольцо погиб "по пьяному делу". Не то чтобы он пил, как сапожник, - так, выпивал по праздникам, но знал меру. "Пьяное дело" возникло по поводу безобразий, изгадивших священный акт искерского крестовоздвижения, и повторившихся на Пасху.
               Глухов, отвечавший за "градский покой" не только в Тобольске, но и в любых сибирских поселениях городского типа, где хоть пара оседлых срубов имелась с улицей между ними, ожидал стрелецких и казачьих возлияний. По подсчетам Глухова в Тобольске и Искере в частном хранении имелось от ста до двухсот ведер браги. Эти запасы расходовались и пополнялись бесконтрольно, и нужно было принимать меры.
               "Цивилизованных" стрельцов сравнительно успешно уговаривал отец Варсонофий. Он нажимал на великий пост, логично предостерегал краснокафтанников, что здесь, над некрещеной землей (особенно до крестовоздвижения) небесная твердь трудна для благодати, "закоснехом погански". А земля, наоборот, - прозрачна для подземных влияний; поэтому оттуда так легко вылазят произведения "искусства" - в смысле искушения. Малахиты, диаманты, злато и серебро. Так что, братие, остерегитесь усугублять, ходите опасно. Стрельцы серьезно кивали, глаза прятали в пол, обещали "стоять крепце".
               Хуже было с казаками. Эти в церковь Тобольскую не захаживали, в глаза глядели прямо, без трепета. От увещеваний отговаривались срочными делами "на том берегу". Атаман Михайлов, когда жив был, прямо сдерзил Варсонофию. На просьбу удерживать "малых сих от пианства", Михайлов сплюнул в сугроб через зубную прореху и, нагло улыбаясь, заверил батюшку, что его сотня искони соблюдает заповедь равноапостольного Владимира Киевского.
               - Каку-ую? - обмер поп.
               - Главную! "Пити - веселие Руси!".
               Снова сплюнул, хохотнул и убыл через левое плечо.
               Пришлось Глухову учинять розыск винных запасов, опечатывать или изымать бражные излишки. Казалось, ситуация под контролем. Но вечером крестовоздвиженского дня, когда стихла истерия вокруг михайловского убийства, и казаки ради бдительности крепче прочих соблюдали трезвость, змий подколодный явился с другой стороны Иртыша, а не колоды.
               Невинные сани куньяков - родичей охотника Пешки, при вскрытии у вечернего костра оказались полны бочкотарой, плотно затоваренной игристой жидкостью сточного цвета. Пробки с трудом удерживали в бочках внутреннее давление и едва дождались первого удара в шаманский бубен. Тут и началось!
               Поганые фольклорные танцы быстро превратились в беспредельный экстаз. Местные, а за ними и служивые люди завертелись вокруг костров, совершенно пренебрегая приличиями святого дня, требованиями великого поста, канонами классического балета и сольфеджио. Они просто выли и визжали без памяти. Если бы брага не струилась из бочек вселенским потопом, то люди, пожалуй, не стали бы превращать народный танец в порнографический стриптиз. А так, они и мороза вечернего не убоялись.
               А ведь градусов 10 - 15 ниже нуля было-таки! Кое-кого из танцоров пришлось утром с реки ломами поднимать. Одну пару обнаженную так и не удалось расчленить. Уложили в скорбные сани, как смерзшуюся рыбу.
               Глухов зарядил следствие: откуда куньяки брагу добыли? Куньяки сказались полными идиотами. Они охотно унижали свое национальное достоинство, клялись в нелюбознательности, невежестве, отсутствии элементарных понятий в органической химии и кулинарии.
               Стали пугать куньяков Христом-богом. Куньяки испугались, сделали круглые глаза, пытались креститься. Это у них выходило забавно, особенно у куньячек. Траектория крестного знамения начиналась с указания двумя перстами не в лоб, а в рот, затем соблазнительная рука падала вниз, пролетала рекомендуемую поджелудочную область, миновала пупок и останавливалась только в том месте, где грешное тело теряет свою целостность и раздваивается. После нескольких движений, не предусмотренных Константинопольским Номоканоном, рука вновь взлетала и посещала груди набожной дамы. При этом двуперстие сменялось указательным одноперстием. Указание на соски у разных особей следовало в различном порядке - то "право-лево", то "лево-право". В продолжение всей церемонии куньячка напряженно стояла с расставленными ногами и открытым ртом. В целом зрелище выходило столь соблазнительным, что Варсонофий не в силах был исправлять отклонения в технике дочерей сибирских.
               Приходилось отступать и соглашаться, что брагу сатанинскую сами куньяки сытить не умеют, а получают ее контрабандой с юга. По сотне белок за бочку. После весенней линьки охота возобновилась, и пьяные оргии последовали в самое Светлое Воскресение, ради "уверения Фомы" и на Троицу. Правда, теперь погода была теплая, и замерзших не случилось. А если кто и утонул при купании в пьяном виде, то это не выглядело особенно безобразно: река смыла грех безбожный.
               Итак, все стрелки сходились на ишимских кочевниках левокопытного мирзы Карачи. А что? Могли южные скотогоны у бухарских соседей рецепты восточных сладостей поиметь? Могли.
               Вот так, в результате следствия, на фоне поповских воплей о вреде пьянства сложилась удобная ситуация для продолжения охоты на казачьих атаманов.
               Болховской и Биркин вызвали Ивана Кольца и чисто по-дружески попросили его сгонять вверх по Ишиму, посмотреть на бражные дела Карачи, да заодно, - тут глаза Биркина затуманились скорбью, - и разведку провести: кто по весне лишил жизни наших боевых товарищей - Михайлова и прочих?
               Нельзя сказать, чтобы Кольцо купился на биркинские штучки, но почему было не поехать? Река текла спокойно, ветер дул северо-западный, попутный. На веслах мозолиться не придется, а назад - по течению сплывем. Посылка не смущала Ивана. На душе у него в последнее время поскрипывало. Больше нечего было хотеть. На любую потребу имелось полное удовольствие. А вселенских, честолюбивых, властных желаний давно уж не оставалось у Кольца.
               В конце июля Иван Кольцо с дружиной в двадцать казаков отплыл из Искера вверх по Ишиму и в три дня добрался до становища мирзы Карачи.
               Карача как узнал, что лицензию на скотоводство и таможенный рэкет у него отбирать не будут, стал таким веселым и добрым, что сразу полез лобызаться и поволок Ивана "бузить".
               - Как бузить? С бабами, что-ли?
               - Увидищь, увидищь! - шипел Карача.
               Вечер потянулся медленный, веселый, дружелюбный. "Буза" оказалась искомой брагой, рецепт ее Карача божился написать Ивану утром. Саму бузу дегустировали без ограничений, поэтому Иван не заметил натяжки: чтобы Копыто умело писать? Сомнительно! Просмотрел Иван и хромого татарина, который при погрузке в Искере под ногами путался, а вот, гляди-ка! - здесь вытанцовывает. Как он сюда успел? Верхом, что ли?
               Но бдительность не встала более, вместо нее другие встали, потому что к бузе и правда бабы прилагались. Татарки, поначалу одетые, вышли в круг, стали двигаться медленно-медленно, то перемещаясь по часовой стрелке вокруг гостей, то замирая в экстазном напряжении.
               Когда спать легли? Кто с кем? По часовой ли стрелке баб переменяли? Не запомнил Иван. Потому что главный запоминательный инструмент - голова буйная - к утру у него куда-то затерялась. Ее Карача припрятал в мешок и зарыл в углу юрты для отчетности.
               Пока женское население становища отсыпалось после трудов тяжких, мужское занялось обустройством братской могилы на двадцать посадочных мест. Ишимские татары тяготели к магометанству соседскому и норовили хоронить покойников сидя. Тем более, - таких дорогих гостей. Хромой татарин ускакал в Искер доложить, что миссия выполнена: секрет массовой жидкости раскрыт, и другие дела сделаны успешно.
               Пока отряд Ивана кончался в объятиях зеленого змия, драма казачьего полка разыгрывалась еще в двух местах - на озере Большой Уват и в верховьях Иртыша.
               После отплытия Кольца в Искере объявили весть, что старый Кучум, бродивший в верховьях Иртыша, вдруг "собрал войско, стал заставою и не пропускает в Сибирское царство бухарских купцов". Хочет подорвать внешнюю торговлю новой власти, желает сам покупать и сам продавать. Болховскому даже не пришлось приказывать, Ермак поднялся с 50 казаками, поплыл на лодках вверх по Иртышу.
               И сразу стрелецкий отряд рванул из Тобольска на восток, к устью Ишима, а татарское войско, набранное в Ишимской степи пошло с юга. Стрелы этих передвижений сошлись у озера Большой Уват. Здесь еще с весны татарскими лазутчиками был найден и досконально изучен "казачий табор". Станичного шила утаить в Уватском мешке в любом случае не получилось бы. Казаки "засадного полка" наезжали в Искер за разными надобностями, их видели, считали, выслеживали. У Биркина составилась точная рекогносцировка.
               Озеро Большой Уват имеет форму огурца, вытянутого по оси "восток-запад" на 25 километров. Толщина "огурца" - 10 километров. Лежит почтенный овощ в углу при слиянии Иртыша и Ишима - километрах в 30 от того и другого. Хвост "огурца" - Уватская протока - тянется на восток и впадает в Ишим недалеко от устья. Эта водная крепость в непроходимой болотистой местности по замыслу Пана была идеальной точкой для казачьих дел: засад, схронов, корабельных и санных маневров. Мерещилась Пану волжская тактика, вспоминалось родное самарское кольцо. Однако то, что на Волге было преимуществом - внезапность и численный перевес, здесь обнаружилось с противной стороны. Давайте представим, что на кольце у речных путешественников было бы не пять грузовых корыт, а сорок боевых шестипушечных стругов? И зашли бы они сверху и снизу одновременно, а еще морская пехота перехватила бы горло полуострова, высадилась в устье Самары, в правобережных протоках? Что стало бы с Кольцом и его бизнесом? Большая бульба.
               Вот примерно так и булькнуло. Струги с московскими стрельцами решительно вошли в озеро через Уватскую протоку. Теперь водный путь казачьим чайкам был закрыт. Огурец, охваченный полукольцом татарских всадников, превратился в безвыходную бутылку. Окружающие болота за лето забродили, заквасились, так что, замысел Пана оказался ошибкой со всех сторон.
               На рассвете 10 августа 1584 года сам Пан за нее и поплатился. Он пал от бортового залпа стрелецких пищалей, свалился в озеро и плавал бездыханно в продолжение бойни, учиненной татарами в казачьем таборе. Остатки полка разбежались по окрестностям, и, в основном, достались болотному духу Хэ.
               В те же дни казаки Ермака дошли по Иртышу до "Кучумовых застав", увидели завалы и засеки на дороге, идущей вдоль берега, высадились, но татар нигде не нашли. Целый день 5 августа 1584 года они рыскали пешими дозорами на несколько верст от засеки, и к ночи вернулись к лодкам. На ночлег.
               По донесениям дозорных выходило, что никаких следов "непропуска" не наблюдается. То есть, нет в августовской пыли и грязи множественных отпечатков неподкованных степных копыт, сапог, колесных ободьев. Не видно сломанных кустов в местах свалки или разворота купеческого каравана восвояси. Нет и кровавых луж вокруг павших тел. А вот овечьи бурдюки с брагой имеются. Целых восемь штук. И забыты они прямо в засеке, под еловым лапником - чтоб не прокиснуть на солнце.
               "Это ж выходит, бурдюки сюда пешим порядком попали? Сами легли в засеку приманкой для бухарских купцов? Или припасены пограничниками для обмена на халву?", - такие вопросы должен был задать себе Ермак, но не успел. Потому что бурдюки уже ходили по кругу, и брага в них была очень высокого градуса!
               Отказываться от выпивки тогда считалось неприличным, тем более, что завтра, когда Бог даст проснуться, собирались отдыхать, сплывая по течению. Единственным актом предохранения Ермака стало надевание царского подарка - Святогоровой брони. Обидно было бы ее потерять во хмелю. Ермак неуклюже просунул руки в кольчужные рукава, навесил на живот и спину тяжеленные бронеплиты, скрепил их ремнями, начал просовывать голову в связку нашейных и плечевых пластин, запутался, бросил это дело. Скинул пластины на дно своего струга и выпил еще.
               Но что-то брага не пошла в правильном направлении. Ермак просто физически чувствовал, как струя сладковатой жидкости стремится к желудку и вдруг останавливается, вскипает на полпути - как раз у верхней грани переднего панциря. И вдоль всей этой грани вспыхивает острая боль, дугой опоясывает богатырскую грудь от подмышки до подмышки. А потом и вовсе позорно! Выпитое вспрыгивает обратно и бьет фонтаном за борт, в набежавшую волну! Никогда досель такого не бывало с Ермаком!
Но вокруг темно, никто не видит. Казаки спят, попадали, кто где сидел. "Надо бы дозор поставить", - еще вспоминает Ермак, но тут же отвлекается на оборванные тесемки панциря. Ермак забывает о дозоре. Да и как бы он его "поставил"? Дозор теперь можно было только "прислонить".
               А ремешки-то оборвались странновато! Да, Ермак, конечно, споткнулся о корягу (или о ногу?), грохнулся на бок, прокатился с подмытого бережка. Но вот и лопнули бы ремни на одном боку? Нет. Все разом рассыпались, будто и правда кожа их дубилась Никитой Кожемякой во времена Святогора. Осталась только цепь плечевая. Теперь плиты болтались на ней и били атамана по животу и спине.
               Стал Ермак искать веревочку для подвязки. Вспомнил, что пластины шейные в кукане ременном запутались. А где ж они? Ага, в струге! В этом? Или в том? Кажись, в этом. Ермак полез искать на четвереньках по дну судна. Нет ничего. Хотел подняться, передняя броня зацепилась за корабельную снасть. Ермак скинул плечевую цепь, сбросил панцирь и стал искать подвязку среди снастей. Ага! Вот веревочка подходящая! Вынул нож, отсек веревку от кольца на носовой балке. Вспомнил Ваньку Кольца, вспомнил удалое время на Волге, выронил веревку, она с плеском ушла за борт. Ермака качнуло, он потерял равновесие и завалился на сложенный парус. Звезды поплыли перед его глазами, и от луны полетела, рассыпая искры, пестрая Жар-птица. Айслу! Айслу! - кричала Жар-птица человеческим голосом...
               Ермак заснул в уплывающем струге и не увидел, как вдали за рекой загорались огни, как стремительно гребли через неширокий в этих местах Иртыш темные, раскосые люди, похожие на дрессированных хищников...
               Весть о гибели отряда Ермака пришла в Искер нескоро. Сначала в сибирских столицах насторожились двухнедельным отсутствием экспедиции, затем Биркин поплыл на поиск с небольшой командой. Место события нашли быстро. На этот раз вещественных доказательств было в достатке. Вытоптанная земля вокруг костров, обрывки одежды, мелкие предметы, не замеченные нападавшими. Ну и тела, конечно, обнаружились. Habeas corpus, так сказать. "Корпуса", безобразно изрезанные, - в основном по горлу, были навалены прямо на дороге у засеки и слегка прикрыты еловым лапником. Прочие следы смылись за прошедшие дни несколькими дождями. Погода клонилась к осени, ревела буря, дождь шумел почти ежедневно, и следователи заторопились обратно. Везти в Искер убитых было не на чем, но и без погребения бросать не доводилось. Нашли у берега промоину, свалили в нее трупы, присыпали землей с обрыва. Особенно не надрывались, все равно, река их заберет, не сейчас, так весной.
               Уже отъезжая, заметили в прибрежных зарослях перевернутую лодку. Малый шестивесельный струг темнел брюхом между корягами. Пришлось произвести осмотр. Ничего особенного не находилось, но рядом со стругом в мелкой воде Биркин наступил на твердое и скользкое. Нагнулся, вытащил обрывок ремня, потянул еще и вынул из воды связку пластин, хваченных ржавчиной. Не сразу, но дружно в сплетении ремней и металла опознали атаманскую броню. "Ермак!".
               "Сих дней погиб князь Сибирский Ермак Тимофеев... - запинка, клякса, - ...ич", - эта запись появилась в дневнике Биркина в первых числах сентября, ровно через три года после донесения из Чусового: "Ермак со многия люди сплыл на верх до Сибири".

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2003: all works
eXTReMe Tracker