Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 31
1583
Искер
Сафьяновая контрреволюция

П                
                
               

рошла весна 1583 года. Однажды под вечер в Искер приплыла казачья чайка, из которой на берег буквально выпала шестерка взмокших гребцов. Ветер дул верховой, под парусом идти не получалось, и "марафонцы" два дня убивались на веслах. Но и деваться было некуда, весть воистину привезли "марафонскую": из Кукуя доносили о приходе московских войск.
               Всю ночь и весь следующий день шел военный совет. Атаманы заперлись в Кучумовом дворце, ели, не прерывая "думы", спали сидя, или не спали вовсе. Иногда для консультаций во дворец тащили кого-то из татар, тогда Айслу и прижившийся при Богдане Пешка поочередно приглашались для перевода. Пешка переводил с заиртышских, Айслу - с южных, степных наречий. Только Птица оставалась не при делах. "Конечно, - думала она, - когда говорят пушки, нам, Музам, приходится помалкивать". Айслу убегала, и Сирин в пустой комнате материлась от души: "Ja, natuerlich, das ist Schweinerei, mich zum Rat nicht laden!".
               Итак, известно было вот что. В конце июня в Пермь из Казани приплыл тамошний казачий резидент. Он дежурил среди татар в одиночку, и то, что бросил пост, свидетельствовало о чрезвычайности событий. Таковым событием резидент-гонец посчитал стремительный проезд через Казань двух "благородных", сотни московских стрельцов и многих всяких прочих людей в штатском. Не успели пермские "члены казачества" обдумать эту весть, как с пристани доложили о подходе вереницы стругов. Дальнейшее наблюдение показало:
               1. встречать караван выскочили сам воевода Перепелицын и епископ Вологодский-Великопермский;
               2. выведено было все наличное войско;
               3. все оделись, как на Пасху, и
               4. даже на сером кардинале Биркине неуклюже болтался золотой православный крест.
               Встреча затевалась по полной программе - с посещением собора, всеобщим молебном, обширной трапезой у епископа, пиром у воеводы, охотой и рыбалкой для бояр и командиров. Но получилось как-то подозрительно резко, зло, не по-русски. На берег прибывшие выходили без сановитости, стрельцы прыгали за борт на отмели, как при штурмовом десантировании, хлеб-соль Болховской принял небрежно, целоваться троекратно с Перепелицыным не стал. Назначенный царем "тобольский голова" Глухов вообще "строй нарушил", ломанул сквозь свиту, ухватил под локоть Биркина, поволок в сторонку для интимного разговора. Потом в Пермский собор отправились с епископом только походные попы да несколько мастеровых, а наместника государева Василия Перепелицына решительно увлекли мимо епископской трапезы на серьезное совещание. Даже не соизволили вздремнуть с дороги. "На том свете отоспимся!" - отрезал Болховской. Какие все-таки неприятные бывают эти московские начальники!
               Сибирские наблюдатели опознали Ивана Кольца в свите Болховского. Он все время обретался в кольце стрелецком. "Пойман!" - правильно резюмировал казанский резидент. Ни Колябы, ни других узнаваемых ликов в толпе прибывших не было. Дум Болховского и Перепелицына узнать также не удалось, но уже к вечеру в московской эскадре обнаружились спешные приготовления. В струги тащили бочки и ящики, экипажи в город не отлучались - жгли костры на берегу. Еще несколько пермско-воеводских кораблей подплыли к общей стае, и местный стрелецкий отряд стал таскать туда свои пожитки. В довершение ужаса после вечерни в эти струги конвойные усадили десятерых ссыльных попов с попадьями и многочисленным потомством. Святые семейства стенали, бабы рвали на себе платки, дети испуганно жались друг к другу, отцы почерневшие крестились и клевали носами.
               Было ясно, что караван уйдет вверх по Чусовой на рассвете, поэтому казачья чайка вылетела в ночь. В Чусовом тоже медлить не стали, сразу погнали на Кукуй. Перед казаками стояла дилемма: быстрее сообщить в Тобольск о московской рати вообще, или промедлить и разузнать подробности. Остановились на втором, тем более, что в пользу этого варианта имелось природное обстоятельство. Началось очень сухое лето, судоходность верховьев Серебрянки и Туры резко снизилась. Теперь до Кукуя вестовая чайка не протискивалась за три версты, скребла дном о камни. А уж тяжкий московский струг не дойдет до крепости верст на шесть-восемь. Так же и на Туре. Итого, с учетом ручной носки припасов, перетаскивания стругов и умелой "помощи" кукуйской можно было выиграть от трех дней до недели. Сели ждать гостей в крепости, а у верхотурской пристани две чайки стали наготове с людьми, и люди эти посменно присматривались к вершине условной горы. Отплыть им надлежало немедля с появлением оттуда сигнального дыма. А на горе пара казачков сидела в пещерке, наблюдая кукуйский частокол. Им велели палить костер при любом движении чужаков к Кукуйскому проходу. Таковое движение началось очень скоро.
               Но сначала московская экспедиция показалась на "горизонте": из-за дальнего поворота Серебрянки вытянулись мачты и выплыли сами струги, потом они скрылись в новой излучине, потом появились уже окончательно. Как и было задумано, струги стали цеплять дно в шести верстах от Кукуйского озерца. Несколько часов московские пытались отыскивать фарватер, щупали реку шестами выше по течению, наконец, убедились, что дальше водного ходу нет. Началась разгрузка стругов. Сначала высадили "пассажиров" и попытались тащить поднявшиеся суда бечевой. Стрельцы-тяглецы, чертыхаясь, полезли через бурьяны да кустарники, через коряги и павшие деревья. Так преодолели еще с версту. Тут дно уже обнажилось совершенно и показывало острые каменные зубы. Началась полная разгрузка, и от набережного склада в сторону Кукуя двинулся дозор. "Подмоги идут просить, голубчики", - поняли в крепости.
               К вечеру дозор добрел до частокола. Хозяева - несколько инвалидов-доходяг встретили гостей с такой радостью, будто вовек живых "европейцев" не видали. Один кукуйский немец покалеченный даже пытался полный титул государя Московского наизусть прочитать, то вышла у него срамота и святотатство. Москвичи - стрелецкий сотник и стряпчий - прервали хлебосольные изъявления и потребовали тягловых коней и всех наличных людей для организации доставки грузов и волока судов.
               - Каких людей, батюшка? - придурились инвалиды. Кукуйская полусотня вполне ходячих казаков и немецких поселенцев уже три дня, как отдыхала на закаменной стороне - в "зимнем охотничьем лагере". Эти люди имели полный боекомплект и тоже посматривали на "сигнальную" гору. В принципе, при жестком развитии событий, они могли в порошок растереть московский отряд каменными жерновами Кукуйского прохода. Соотношение сил 1:3 их не пугало, а даже ободряло.
               Москвичи хотели хоть наличную инвалидную команду в строй поставить, но уже с порога двух толстяков хромоногих пришлось поддерживать под микитки. Они правдоподобно стонали, наваливались на "санитаров" шестипудовыми гирями, плоскостопо подворачивали нижние конечности. Пришлось бросить эту падаль. Инвалиды поползли обратно, картинно отклячивая зады, а московские, убедившись в отсутствии лошадей по куче костей "обглоданных зимой", убрались восвояси - впрягаться в общественные погрузо-разгрузочные работы.
               Получилось удачно. Основной отряд день за днем колупался на Серебрянке, пешей вереницей перетаскивал в крепость вещи, а начальство обустраивалось в Кукуе. Вести переговоры Болховскому, Глухову и примкнувшему к ним Биркину в крепости было не с кем. Они пристрастно допросили инвалидов, узнали, что Тура тоже обмелела "верст на десять", проводника требовать не стали - понадеялись на помилованного и пожалованного царем Ивана Кольца и пару пермских татар от Перепелицына. К тому же у Биркина имелась собственноручная карта, составленная в Перми по рассказам странников и торговцев. На этой карте инвалиды радостно опознали "исток Туры" в Койвинской канавке - мелкой речке, стекающей с Камня в нескольких верстах от Кукуя, но текущей на запад - в Койву и обратно в Чусовую.
               Через несколько дней один из Кукуйских старожилов по-тихому выскользнул из крепости и за ночь добрался до верхотурской стоянки. Было решено больше не ждать, а немедля ехать в Тобольск. Стало ясно, что Болховской со дня на день закончит переноску грузов, еще в несколько дней перетащит в Кукуй струги, а еще раньше вышлет-таки разведку и найдет Туру.
               Можно было, конечно, перехватить московский отряд на волоке из Кукуя в Верхотурье, часть перещелкать с дальней дистанции, а ушедших по Туре перебить на отмелях, но к этому пока не было повода - вдруг, да они с миром идут? Может, Ермак их с нетерпением ждет?
               Короче, не имелось "политической воли" у Кукуйского отряда на такой решительный и единственно верный шаг...
               Теперь вот, сидели в Искере казанский "резидент" и пермский наблюдатель перед атаманами и разводили руками: то ли враг идет безжалостный, то ли друг единокровный. Все бы прояснилось из беседы с Кольцом, но она не случилась ни в Перми, ни в Казани, ни в Чусовом. Все время Кольцо был занят то работой, то беседой со своими неотвязными спутниками. На Кукуй он тоже явился позже всех, до последнего пребывал в охране склада на Серебряной. К его приходу речные гонцы уже улетели по Туре. Да и что мог Иван передать Ермолаю? Что тот пожалован "князем Сибирским"? Что везут ему в дар волшебный доспех богатырский? Что сам Кольцо не колесован, не порублен, не посажен на кол, не сварен, а награжден сукнами и деньгами? Таковыми вестями Иван только навредил бы обороноспособности новой сибирской родины. Единственная полезная, непосланная информация касалась Птицы, но ее посторонним людям не доверишь, будь они хоть тысячу раз твоими боевыми товарищами.
               Совет атаманов решал основной вопрос: воевать или сдаваться?
               Однозначного решения не получалось, не хватало для него исходных данных. Приходилось рассматривать два крайних случая:
               1. Хороший вариант. Войско идет на помощь. Кольцо пожаловался на позапрошлогоднюю гибель сотни под Чувашевым, на естественную убыль строевого состава, на нехватку специалистов. Милостивый государь сразу и людей воинских собрал, не смотря на западный фронт, и знатоков казенного дела направил, и "рудознатца" Биркина подсуетил. Тогда нужно печь хлеб, толочь соль, наряжать девок в национальные костюмы, гнать Пешку по улусам - пусть музыкантов собирает, какие есть.
               2. Плохой вариант. Сибирь царю очень занадобилась. Отсюда можно войско мобилизовать, тряхнуть западников дикарями. Здесь и золотые запасы подозреваются (эх, зачем послали?! - нужно было прибедняться!). Тогда идет захват. Командовать тут будут бояре. Биркин тоже в добродушные гномы не подходит, - будет грабить все подряд. Архиерей какой-то в свите замечен, десять ссыльных попиков с семьями. Начнут свои грехи вымещать на язычниках, крестить народ наш огнем и мечом. Получается, что это нам нужно на этих, "с мечем грядущих", свой меч точить, дорогую нашу казачью шашку.
               Мнения разделились. Порфирий кричал, что "лукавый змий Адама совратихом" теперь и нас достанет. Святой прямо заявлял, что сменит рясу на кольчугу и в первых рядах пойдет рубиться.
               Пан желал передышки от рати, соглашался, что от Москвы добра вовек не бывало, но надо поглядеть да послушать. Запасное войско советовал подержать в степи.
               Труднее всех было капитану Андерсену. Он когда-то, нанимаясь в русскую службу, подписал "каракулевую" бумагу, и теперь страдал, не было ли среди каракулей присяги именно московскому царю? Но крепился гордый скандинав, кивал, обещал биться крепко, в соответствии с уставным уложением.
               Боронбош к совету был не годен. У него свербило под повязкой - "прорастал нос".
               Другие атаманы - Михайлов и Мещеряк - готовы были и так и эдак, только скажи. В конце концов, согласились в одном: как решит Ермак, как соединит разные мнения, так и будет. Ермак взял паузу на пару дней.
               Что-то Ермака сдерживало, лишало решительности. Устал он от военных хлопот, и хоть заманчива была идея Сибирского царства поднебесного, но кровь не вскипала поутру, и бессонница азартная не мучила. Тихими вечерами Ермак заходил к Айслу, вместе пили татарский "чай", слушали Птицу...
               Ермак решил поступать осторожно. Компромиссная схема предусматривала создание резервного полка по совету Пана и горячее базирование его на озере Большой Уват с удобным и коротким речным выходом в стык Ишима и Иртыша. В этот отряд стали отправлять припасы из Искера, Тобольского стана, подвозить продовольствие из Ишимских кочевий. Следующей задачей была разведка. Для досмотра дальних подступов ускакал дозор на Вагай. Если там москвичи не встретятся, наблюдатели должны были плыть до Тобольска. Если и там гостей опередят, то посылать татарский разъезд до Алашлыкского становища Таузака.
               Атаманские кадры тоже решили рассредоточить. Пан ушел командовать озерной базой. Михайлов поплыл вверх по Ишиму вербовать конных татар с оружием, как бы для летних скачек и соревнований по рубке лозы. Сам Ермак объявлялся в нетях, якобы не вернулся еще с весеннего рейда на Ягыл-Як - эта река начиналась неподалеку и вела в сердце Сибири, в среднее течение Оби. На самом деле Ермак с Пешкой и Боронбошем переехали на северный берег Иртыша для наблюдения за Искером.
               Встречать царских людей в Тобольске вызвались Святой Порфирий и Мещеряк. Порфирий собирался сразу разобраться в истинных намерениях москвичей. Уж если его, расстригу воспримут нормально, то шанс на сотрудничество есть, а если приезжие попы сразу забрызжут анафемой, значит приехали всех подбирать под себя. Порфирий, Мещеряк, Андерсен и десяток казаков уселись в два струга, прихватили царевича Маметкула и убыли по течению.
               До Тобольска дошли быстро, по пути на Вагае видели дымный сигнал "путь свободен". В Тобольске занялись подметанием дорожек, "починкой" новых еще крепостных сооружений, демонстративной дрессировкой салаг из татарской молодежи. Все пушки зарядили каменной картечью, кроме одной - для салюта.
               Но гостей все не было.
               Наконец от Бабасана прискакал раскосый дьяволенок с известием о боях. Сотня Болховского обидела людей князя Таузака. Встреченные дружелюбными улыбками и показательными танцами туземных девок, московские стрельцы разнежились в "завоеванной для них" стране, стали песни орать, потащили танцовщиц по кустам, пытались сразу, без подготовки и предварительных ласк крестить Правое Переднее Копыто в Тоболе. На бесшумные татарские стрелы ответили ружейным громом, спалили любимый насест Таузака, весь аул его зачистили до земной коры.
               Оставшиеся в живых татары и татарки зайцами брызнули в лес, понесли во все концы тревожную эстафету. На Бабасанском кольце татарам удалось то, чего не удалось в прошлый раз. Сзади вереницу судов Болховского подперли лодки Таузака, из Бабасанской рощи хлынул дождь стрел, за поворотом поджидали все новые и новые стрелки. Пришлось Болховскому тоже высаживаться, огрызаться огнем, плыть дальше, снова попадать под обстрел. Поэтому на Иртышские просторы струги московские выскочили злобно, с трудом удержались против иртышского течения, на какое-то время подставили крепостной артиллерии незащищенные бока, и, наконец, причалили с десятком трупов и приблизительным сороком раненых. И еще какое-то количество бренных тел без отпеванья речка унесла.
               Болховской, Глухов, поцарапанный Биркин вылезли на пристань разъяренные, чуть не засветились сразу. Глухов едва удержался от прямых обвинений в измене, пособничестве дикарям, науськивании нечистой силы на Христово воинство. Потом эти невысказанные и несправедливые обвинения уступили место "справедливым" и многократно оглашенным:
               - почему Ермак нас не встречает?
               - почему провожатые не были высланы на Кукуй?
               - почему для волока не нашлось людей?
               - почему по Тоболу не выставлены гарнизоны для береговой охраны и безопасности проезжающих?
               И еще другие капризы произносились расстроенным начальством, пока его в баньку не отвели. Тут под водочку, рыбку и медвежатину дорогим гостям спокойно посочувствовали, согласились, что оно и правда "способнее" бы вышло, если бы Иван Кольцо с Кукуйскими, а лучше с Чусовскими казаками наперед заехал, да всю бы дорогу обеспечил. А то, как снег на голову упали, чего ж тут удивляться? Но мы и таким гостям рады.
               Это банное слово - "гости" - не больно-то понравилось боярину Болховскому. Он его отложил в памяти туда, где уже лежал ломаный перевод с татарского: "мы друзьям и братьям нашего Ермолай-богатура, Искер-кагана всегда рады!", - так неудачно поприветствовал православного боярина поганый Таузак.
               Пока штатские в баньке парились, Порфирий подошел к приезжим священнослужителям. Но те с ним только парой слов перекинулись, благословляться не стали, ушли в отведенное помещение. Меж собой вели разговор о строении церквей, крещении поганцев, опасении от присутствия шведско-немецкого неправославного большинства. Порфирий сделал ценный вывод, что о его расстрижении известно, наставления по сибирской миссии имеются точные, и дальше все пойдет по-старому московскому "номоканону" - правилу церковной службы и мирского житья. От этого понимания у Порфирия гадко заныло внутри, будто у него и правда под складками рясы и живота сидел тошнотворный бес.
               "Мало я вас в Волге крестил!", - горько каялся Святой Порфирий.
               Иван Кольцо наконец был "расконвоирован", но ничего определенного Порфирию и Мещеряку доложить не мог. Да, жалованная грамота есть - у Болховского в сундуке лежит. Да, Сибирью управлять должен как бы Ермак. Но "войско сибирское" назначен "принять" Болховской, наших казаков построят под его началом, шведов, немцев, литовцев-чухонцев и татар соберут в отдельные сотни. Тобольской крепостью "столичной" определен править голова Глухов. Биркина из Перми прихватили для всяких сыскных дел. Чего он тут будет "разыскивать", сами понимаете. - Ну, а Птица? - По Птице те же бабушкины сказки - вечная молодость, вечная любовь и ве-е-ечная ве-есна!...
               Вот такая неприятная петрушка с этих дней в Сибири и завертелась. Болховской, Глухов и пуганые попы засели в крепости, замуштровали, поглотили стрелецкой сотней крепостной гарнизон. А Биркин поехал Искер посмотреть, Ермака повстречать. Пока без грамоты.
               Ермак вернулся в Искер по вести о новых порядках. Тут ему Биркин передал "повеление" Болховского ехать в Тобольскую крепость. Ермак оставил на хозяйстве Боронбоша, Айслу с Птицей, расположения резервного войска не выдал и прибыл на Тобол. Здесь потянулась такая же неискренняя волынка. Московские тихой сапой подтянули рычаги власти под себя, и Ермаку выходило только выполнять их указы о "замирении" мятежных улусов, сопровождении биркиных "розысков" ("где тут золото? где алмазы?") и ждать большого подвоха.
               Иногда Биркин брал кого-нибудь из татар и ехал в улусы "принимать присягу Белому Царю". На замечание, что уже присягали, только отмахивался. За присягу требовал "пошлину", - кто сколько даст. Можно мехами. С улусными ханчиками Биркин вел разъяснительную работу, обещал персональное жалованье "за верность и вести", дознавался о прежних делах и словах Ермака.
               Так постепенно, за лето и осень 1583 года Ермак и его друзья поняли: конец мечтам о царстве справедливости, о казачьей республике, о добре и мире. Все растаяло в суровой реальности бытия, все прошло, как с белых яблонь дым.

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2003: all works
eXTReMe Tracker