Предыдущая страница Следующая страница

Кривая Империя Сетевая Словесность Оглавление

Глава 12
1581
Москва - Троица
Царское поприще

Н                
                
               

аутро было объявлено, что государь всея такие-то и растакие-то Руси, казани-резани и иных, Иван Васильевич, пещясь о душе пуще, нежели о теле грешном, возжелал пешком идти на богомолье по дальним монастырям. Москвой ведать велел великому князю Ивану Ивановичу, митрополиту Дионисию, думцам и земцам. Срок походу положил с Воскресения Христова до Его же Вознесения - то есть, это будет сорок ден. Строго велел никому из московских бельцов, сидельцев, черноризцев, кукуйцев, китайгородцев и прочих начало похода не видать, в босой след государя не вступать и вдогонку ему не думать. Каковы бы думы ни были!
               Целую неделю, до самой Страстной Пятницы занимались подготовкой.
               Иван съездил в Сретенский монастырь и долго разговаривал с новопостриженной монахиней Марфой - кающейся ведьмой Марьей. Потом перебирал с Курлятой содержимое царской сокровищницы - там горой были навалены новгородские вещи. Среди оружия, церковного имущества, сундуков с монетами и помятой одеждой нашел, что искал - Малый Вечевой Колокол. Этот колокол был отлит из сплава меди и освященного серебра, собранного новгородцами по крестику после погрома, который учинил дед Ивана, тоже Иван (Третий - "Горбатый"). Тогда был вывезен из Новгорода благовестник новгородской свободы и демократии большой Вечевой Колокол. Его повесили в кремлевской звоннице, и многие потом говорили, что от звону его неладно стало на Москве. А Малый Вечевой, как привезли из Новгорода весной 1570 года, так и свалили в сокровищницу, вешать побоялись. Но и разбить опасно было, мало ли чего? К тому же, серебра в него вылито с пуд - половина от невеликого двухпудового весу. Там же в сокровищнице Иван отобрал в сундук золотые монеты, украшения, части конской сбруи. Прибавил золотой оклад с новгородской иконы и велел отрокам тащить все это в телегу. Едва ребята не надорвались вчетвером.
               Поехали на Кукуй. Там Иван лично начертал что-то в кузнице бритому немцу, и, оставив стрельца для присмотру, поехал далее.
               Пока царь занимался нецарскими делами, Курлята, Федька Смирной, новопожалованный окольничий Борис Годунов, великий князь Иван Иванович, дворцовый дьяк Ферапонт недоуменно готовили к богомолью путевой запас. Отбирали бочки с солониной, вином, медом, засахаренными фруктами, квашеными овощами. Отсчитывали одежду, посуду, укладывали походный иконостас, шатры для царя и прислуги. Курлята щерился с похмелья, - вчерашняя трапеза четверговая тяжковата была:
               - Это царь не на подвиг иноческий собирается, а на свадебку!
               Но заткнулся, когда из лабаза вынесли черный гроб. Должен же богомолец в чем-то спать?
               В ночь опять собралась "малая дума". Только теперь в нее назвали немало народу. Князь Курлятьев привел с собой земского начальника князя Мстиславского. Годунов пришел. Федька Смирной смотался к митрополиту, и Дионисий с парой епископов, надувшись, сели по праву руку от государева места. Еще в темном углу виднелась перегородка, обтянутая китайским шелком, там тоже кто-то вздыхал и пошевеливался. У самой двери на простом стуле, принесенном из нижней трапезной, каменел купчина Семен Строганов, худой и нервный. Еще несколько столбовых и военных, готовых к убытию в осажденный Псков, ерзали в ожидании государя. Наконец он вошел. На поясные поклоны думцев спросил о здоровье, произнес еще несколько формальных фраз, от которых сладко защемило ниже креста. Совсем, как в старое доброе время!
               А когда Иван и к митрополиту под благословение подошел да к преосвященной ручке приложился, так и вовсе захотелось поверить во все хорошее. Царь сел на свой трон - высокое резное кресло на ступенчатом помосте. Милостиво оглядел собравшихся.
               И уже почти никто не опасался колдовства, громовых раскатов, серных запахов, сатанинского чревовещания, когда лицо монарха вдруг дернулось судорогой, глаза выкатились, борода поднялась боевым клювом.
               "Сейчас начнется!", - сжались думцы. Но нет, отпустило...
               Царь начал неспешную речь, что Божьим наказанием за тяжкие грехи плоти несытой чувствует себя неважно.
               Самые старые князья да бояре снова растрогались. Так интимно Иван с ними не "думал" с 1547 года, со сватовства к Насте Романовой. Это ж сколько будет лет тому? Тридцать четыре лета! И два месяца!
               Иван продолжал. Во искупление грехов, увы, неискупимых, ища малого послабления скорби телесной, положил он отбыть на богомолье. Пойдет в Светлое Воскресенье на восходе после всенощной, - пешком в рубище. Сначала к Троице, потом через Александрову слободу, где замолит некие старые тамошние грехи, затем - по Владимирским отчим землям, а там, куда Бог положит! А вам бы тут, слуги мои верные, служить честно, каждому по своему званию и месту. Без татьбы, стяжания да измен...
               - Как же, без измен! - голос Мелкого Беса шевельнул мех на Шапке Мономаха. - Ты, Иван, совсем без царя в голове! Сегодня у нас что? Страстная Пятница! А это у нас что? - Мелкий обвел лапкой честное собрание, - это у нас Тайная Вечеря! Мало ли, что стола нету! Кормить не договаривались. Зато, сочти, голова садовая, сколько ты народу назвал. Сие есть "число человеческое"!
               Мелкий нырнул под ширму. Оттуда взвизгнуло и хохотнуло по-женски. Иван оторопело считал Думу.
"Двенадцать!". Холод сковал пальцы ног, сжал сердце. Колени онемели. Лицо царя снова судорожно скривилось, затряслось, и он, уже без умилительного благочиния, заговорил быстро, срываясь на крик.
               - Вот вы сидите тут, слуги мои верные. Много мы с вами прожили, много страстей приняли, и должны бы любить друг друга да миловать. И вы бы мне были верны, так и я бы вам ноги омывал.
               Иван вскочил, сбросил на стул Шапку и красный кафтан. Стал трясущимися руками развязывать пояс. Пояс не подавался.
               - Я ухожу говорить с Богом. А вы без меня не пропадете. "Я подал вам пример, чтобы вы относились друг к другу так же, как и Я отношусь к вам".
               "Варить нам, что ли, друг друга?", - епископы, пришедшие с Дионисием, перекрестились. Сам первосвященный только поджал губы и крепче сжал монашеский, узловатый посох, нарочито принесенный вместо отобранного священного.
               А Иван продолжал бредить евангельскими цитатами, пока, наконец, не ухватил главную мысль Тайной Вечери:
               - "Говорю же не о всех вас, ибо Я знаю, кого избрал. Но да сбудутся слова, сказанные в Писании: кто ел хлеб вместе со Мною, тот решил повергнуть Меня!".
               Собравшиеся завертели головами, всем видом показывая, что грех Иудин не на них, и сейчас, мы, государь, разберемся, кто да что.
               Но Иван вдруг просветлел, расслабился, и, как ни в чем не бывало, позвал спокойным голосом:
               - Князь Курлятьев, иди, голубчик, сделай свое дело.
               Курлята вскочил, поклонился и вылетел за дверь. Думцы переглянулись еще и еще. По евангельскому порядку получалось, что Курлята самый Иуда и есть.
               Далее дума свернулась, святые отцы убыли на пятничные службы, бояре разбрелись, крестясь, что живы, Иван остался один.
               Мелкий вышел из-за ширмы и тоном нашкодившего кота промурчал, что вот де мы с Магдалинкой надумали (раз уж Дума была), чтоб ты этим лысым да пузатым не очень-то доверял. Нечего им ноги мыть. А насчет иудства курлятьевского, это ты, отец, прямо в дырку стрельнул. Он еще, правда, не продал, но стопудово продаст. И ты не беспокойся, я подскажу когда.
               Монахиня Марфа тоже вышла из укрытия, напомнила государю, чтоб муки единороговой не забыл намолоть, и откланялась от греха.
               Вернулся с задания Искариот..., то есть, Курлята. Притащил сверток. Развернули. На красном сукне лежал чудотворный посох святого Петра, митрополита Московского. Уже безрогий.
               - Трудно подавался, государь. Пилить пришлось на Кукуе. Но не тревожься, не видел никто. Мастеровой, что пилил, сидел под епанчой, только руки торчали с пилкой. - Курлята подал мешочек темной кожи. - Мука здесь.
               - А мололи как?
               - Сначала секирой порубили в пытошной, потом ручной мельницей грубо порушили, потом тонкой меленкой для корицы домеливали. Свидетелей вовсе нет.
               - Ну, добро-о, - подозрительно протянул Иван.
               На другой день сборы продолжились. Оставалось только бочонок "ренского" уложить, да пряников напечь с двуглавыми орлами. Тут вышла досадная случайность. Стряпуха бабка Соломония подглядела, как стольник царский, князь Ларион Дмитриевич Курлятьев вошел в сушильню, где в это утро для царева похода припасы готовились, и, воровато озираясь, всыпал белый порошок в пряничное тесто. Еще сам и размешал, супостат! Соломония кинулась к страже, заголосила государево слово и дело. Князя схватили под микитки, посадили в яму. Доложили государю, что прав намедни был. Прозорлив, отец, всеведущ! Господом не оставлен в Пасхальные дни!
               Самое смешное было то, что замять дело не получалось. Нельзя же традицию ломать. Иван и так недоумевал, чем ему "Голгофу" представить. Не самому ли на крест лезть?
               МБ опять спас Лариошку.
               - Давай его в козлы отпущения произведем.
               - Это как?
               - А пусть бежит из-под стражи. Монахом переоденем, по пути подберем. Он нам еще пригодится.
               Так и поступили. Во время всенощной, когда весь цвет кремлевский, весь клир и толпы простого народу обходили крестным ходом Успенский собор, Ларион Курлятьев в монашеском платье выскользнул через потайную дверь в "печуре", - нише кремлевской стены, - спустился к реке и прыгнул в лодочку как раз на том месте, где на днях сам же вылавливал из Москвы голое тело испытуемой ведьмы.
               А утром, только Божье око позолотило маковку Ивана Великого, из Спасских ворот выбрел на Ильинку босой чернец. На голове его был низко надвинутый островерхий клобук, в руке посох - обрубок суковатой жерди с привязанной в верхней части крестообразной перекладиной. Странник проволочился сквозь строй стрельцов и монахов, опустивших очи долу, свернул направо и медленно зашагал вдоль китайгородской стены, навстречу солнцу. И лишь когда сам он исчез вдали, и след его простыл, двинулся по этому следу подьячий с метлой. Он истово разметал дорожную пыль, вкладывал в каждый взмах немалую силу. Казалось, человек божий старается вовсе смести след грозного странника с лика Руси, чтобы грядущее солнце Светлого Воскресения ничем не оскорбило своего непорочного взгляда. Да это так и было. Если бы кто-то посмел приблизиться к крестному пути и насторожить ухо, он явственно услыхал бы, что каждый чирк метлы сливается с выдохом метельщика: "Изыди! Изыди! Изыди!".
               Но вот и подьячий ушел. И сразу вслед за ним ринулись из ворот две большие кареты, телеги с дорожным скарбом, всадники в черном. Прошло еще несколько мгновений, и вся эта вереница растаяла в весеннем мареве. И как светло, спокойно стало в Москве!
               Всегда бы так!

Предыдущая страницаСодержаниеСледующая страница

 

книга I
Кривая Империя
862-2000

книга II
Новый Домострой
1547

книга III
Тайный Советник
1560

книга IV
Книжное Дело
1561-1564

книга V
Яйцо Птицы Сирин
1536-1584

книга VI
Крестный Путь
986-2005

© Sergey I. Kravchenko 1993-2003: all works
eXTReMe Tracker